Эхо Непрядвы
Шрифт:
Хозяин наконец обрел дар речи:
– Батюшка родный, не слухал бы речей несмышленых!
– Он не свои речи мне говорил.
– Поди, думаешь – мои? Вот те крест – странники тут проходили, всякое баяли, а этот лешак наслухался. Я ж на Непряди-то сам был, своими глазами видал…
– Видал, а позволяешь странникам в своем дому болтать.
– Божьи люди…
– В Орде свой бог, Еремей. Откуда и куда шли те странники?
– Того не сказывали, батюшка.
– Ладно. Прощевай, брат Васька. Расти скорее.
В дверях Тупик столкнулся с девицей, выходившей в сени по какой-то надобности, ласково попрощался и с нею, невольно любуясь полыхающим
Может быть, выпитый мед заиграл, но Тупику хотелось всех осчастливить.
– Слушай-ка, хозяин, а ведь я найду жениха твоей дочке.
Мужик остолбенел в воротах.
– Спаси бог! У тебя, свет батюшка, и своих забот много.
– Теперь ваши заботы – мои. Как там говорят: выбирай узду по лошадке, а жену – по повадке – так, што ли? Боюсь, просватаешь за первого шалабола – сгубишь сокровище. Мой-то жених – молодец, и повадку невесты я видал.
Мужик схватил стремя боярина, стал целовать.
– Спаси тя бог! Спаси тя бог! Отец родимый, а у меня и другая есть, совсем молоденькая, да не хуже…
Фрол, схватясь за живот, качался в седле от смеха.
– Ну, Стреха, ну, хват! Дом зятю выклянчил, выкуп ему выклянчил, пустошь выклянчил, жениха одной дочке выклянчил – и всего лишь за четыре кружки белого меду. Дак мало ему того! Берегись, Василь Ондреич, он тя без дружины оставит.
Тупик тоже смеялся, а сказал строго:
– Только смотри у меня, Еремей! Жене, так и быть, скажи, а дочерям – ни гугу! Не тревожь девку до времени, с женихом еще надо столковаться.
Слегка приморозило. Похрустывал снег под копытами, четкие длинные тени бежали по искрящемуся полю сбоку от всадников, в бледном сиянии, льющемся с неба и с земли, растворялись звезды над бором, а бор словно сомкнул островерхие ряды, стоял по краю поля, похожий на немое черное войско. Когда отъехали, Тупик спросил:
– Ты, Фрол, случаем, не встречал тех странников?
– Не встречал, Василь Ондреич. И откуда такие?
– Из Орды… Без вас, мужики, мы не устояли бы против Мамая. То враг понял. Теперь он сеет смуту, хочет озлобить народ против государя и его служилых людей. Чтобы в другой раз мужик не охотником шел в ополчение, а бежал от набора.
Помолчав, Фрол встревожено спросил:
– Што же выходит – хан собирается воевать?
– Видно, так.
– Вот змей подколодный! Я, было, усомнился, когда ты – про курицу-то с золотыми яйцами.
– Поберегите оружье. А услышишь про таких вот «странников» – хватай и за крепкой стражей – ко мне их, в Москву. Не будет меня – прямо к воеводе.
Меж двумя большими кострами охотники устроили стол из саней, застелили его чистой дерюгой, выложили домашнюю снедь и жбаны. На угольях
– Готово, Василь Андреич, можно на стол подавать, – сообщил Роман, дожевывая ухо.
– Подавай. А где же Мишка Дыбок?
– Здесь я, начальник, – ответил из темноты молодой голос. – Коней кормлю.
– А ну, покажись.
Из тени деревьев вышел к костру увалистый, среднего роста дружинник. Был он в крестьянской шубе и бараньей шапке, но покатые плечи, вольная походка, прямой взгляд, аккуратно подрезанная светлая борода, ухоженные усы сразу выдавали воинского человека.
– Жениться хочешь, Мишка?
– Велишь, Василий Андреич, женюсь.
Притихнувшие охотники засмеялись.
– Велю. Да и твое желанье надобно.
– Была бы добрая невеста – желанье будет.
– Может, есть какая на примете?
– Откуль ей взяться?
– Откуль все берут? Ну, ладно. Невеста имеется. Пора тебе, Мишка, воинов рожать. Да и упустить такую грешно.
– Богатая?
– Главное богатство – в ней. И приданое найдется.
– Спаси тя бог, Василий Андреич, за заботу.
…На другой день, в вечерних сумерках, охотничий поезд въехал в Звонцы. Устало ступали кони, лишь Орлик нетерпеливо перебирал копытами, просил повод, похрапывал словно бы с обидой и удивлением: для воинской лошади столь краткий поход был странен, и даже случившаяся к концу охоты скачка за волком едва разогрела молодую кровь скакуна. Теперь волчья шкура была приторочена к седлу всадника, еще двух серых взяли стрелки; одного из них, громадного, с косматым седым загривком, везли показать сельчанам. Этот матерый волчище, появляясь вблизи деревень, смертельно пугал людей – его принимали за оборотня, крестьяне поодиночке стали бояться ходить в лес, и охотники решили рассеять страх, доставив его в село мертвого, с обыкновенной стрелой в боку.
В санях лежали вперемешку лисицы, зайцы, тетерева, отдельно везли добытых сохатых и вепрей, но гордостью охоты были два буро-огненных выкуневших соболя, взятых в урочище кричанами.
Едва Тупик сошел с коня, от крыльца кинулась к нему жена Дарья, в распахнутой беличьей шубке, обхватила, ощупывая, опустилась на колени, нашла полу кафтана, наскоро схваченную суровой ниткой.
– Вот! Вот! Правду сказывали – тебя зверь чуть не зашиб.
Тупик бережно поднял жену, поцеловал в мокрую щеку.
– Ох, болтуны звонцовские! Задам же я им, штоб не клепали, чего не бывало.
– Ты обо мне думаешь? Об нем думаешь? – Дарья всхлипнула. – Мало мечей вражеских, дак ты и с вепрями ратничаешь! Што с нами будет без тебя, ты думаешь? Не пущу больше в лес!
Косясь на смущенных дружинников, Тупик отвел жену к крылечку. В три месяца после венчания в коломенской церкви по пути с Дона неузнаваемо переменилась храбрая девица, спасенная его сакмагонами от ордынской петли на краю Дикого Поля, которая добровольно делила с воинами тревоги и тяготы великого похода, а во время сечи своими руками перевязывала кровавые раны. Теперь она боялась отпускать мужа далеко. Если же уезжал, днями простаивала у окошка или перед иконой. Может быть, узнав ласковую и сильную руку мужа, она боялась потерять ее, снова оказаться брошенной в огромный, жестокий мир, беспощадный к слабым. К тому же она теперь ждала ребенка. Но за эту перемену Васька жалел и любил жену еще больше.