Чтение онлайн

— Но.

— Но я не хочу, чтобы ты думал, что я делаю это ради тебя. Потому что это не так.

— Понятное дело.

— Я делаю это ни ради тебя, ни ради кого бы тот ни было еще. Я просто делаю это, и все. На том все и строится, что я делаю это одна, именно для того, чтобы остаться в одиночестве.

Что бы там ни было дальше. — Она побарабанила пальцами по столу. — Именно поэтому мне как бы не захотелось, чтобы ты сейчас сидел со мной за одним столиком.

И как бы не хочется, чтобы ты что бы то ни было на эту тему говорил.

Она имела в виду, что отказывается видеть в

нем причину происходящего. По большому счету были вещи просто ужасные, ситуации, из которых не было и не могло быть выхода, но даже и не в них была причина происходящего; так чего же ради она станет взваливать ответственность на Споффорда, который тут вообще ни при чем. Все должно быть по справедливости как в отношении ее самой, так и в отношении всех прочих.

— Я и не собираюсь ничего говорить, — сказал Споффорд и скрестил на труди руки. На тыльной стороне левой ладони у него была вытатуирована бледно-голубая рыба; иногда ее вообще не было заметно. — День черного пса еще не настал.

— Что?

— Цитата. Был вроде такой лорд, и у него был пес, никуда не годный, жрал как свинья и только и знал что валяться на пороге так, чтобы все об него спотыкались. Та еще скотина. На охоте — один вред, даже след взять не Мог. Этому лорду люди сто раз говорили, чтобы избавился от пса, а он твердил им в ответ одно и то же: «Да нет. День черного пса еще не настал».

— Откуда ты выкопал эту историю? — рассмеялась Роузи. Споффорд — и ей в нем это нравилось — был полон всяческих закутков и закоулочков, в которых навалом лежали такого рода чудные вещи.

— Ну, — сказал Споффорд, — история эта, как мне кажется, восходит либо к Скотту, либо к Диккенсу, одно из двух. У моих предков были два одинаковых собрания сочинений. Полных. Диккенс и Скотт. А больше вроде как вообще никаких книжек не было. Я, конечно, не стану тебя уверять, что прочел их все, но я много прочел, и оттуда и отсюда.

И они у меня, типа, перемешались в голове, и, знаешь, я, честно говоря, не всегда могу вспомнить, какая история кому из них принадлежит. Я бы сказал, что это Уолли Скотт. А если не Уолли Скот, то тогда наверняка Чак Диккенс. А может быть, ее мне рассказал мой друг Пирс.

— И что, история на этом заканчивается?

— Да нет, конечно. Потом настает день черного пса. Спасает парню жизнь. Вот тут история и заканчивается.

— У каждого пса есть свой день.

Споффорд ничего не ответил, только ухмыльнулся широко, во весь рот, так что стал виден мертвый зуб. Он непристойнейшим образом радовался достигнутому эффекту, и ей пришлось отвернуться, чтобы не улыбнуться ему в ответ.

— Да, кстати, — сказала она и принялась демонстративно собирать со стола кошелек, книгу, сдачу, давая понять, что разговор подходит к концу, и меняя тему, — как твоему другу — Пирс его зовут? — как твоему другу Пирсу здесь понравилось?

— Ему здесь понравилось, — сказал Споффорд. Она встала, он остался сидеть как сидел. — Он еще сюда вернется.

Ему действительно понравилось. Он будет часто думать об этом, на разные лады, в разных контекстах; если честно, то уже в безликом и затхлом салоне автобуса, едва тронувшись с места, он уже начал об этом думать. И — на городских улицах, пышущих

летней жарой, пропитанных гнилостной летней вонью; в городской квартире бог знает на каком этаже, квартире, которая внезапно стала казаться ему слишком просторной, как будто изголодавшийся нищий вдруг нашел и надел свой прежний костюм; или тогда, когда, сжав зубы, он готовил себя к неизбежным в ближайшем будущем перипетиям, — и вдруг ему начинало казаться, что картинки из лета в Дальних горах никуда не делись, они здесь, прямо у него под рукой, этаким озерцом золотистого света, так близко, что он не мог понять, как умудрился выбраться оттуда и попасть сюда; а сюда он попал, по собственному убеждению, навсегда или на срок, настолько близкий к этому «навсегда», что разницы не было ровным счетом никакой.

— Простите, простите меня ради бога! — В комнату, куда провели Роузи, ворвался Алан Баттерман. — Вы, наверное, ждали меня бог знает сколько времени, ведь так? Я страшно, непростительно перед вами виноват.

Он отодрал от рукава приколотую булавкой траурную повязку и про мокнул лицо большим красивым носовым платком. В черном костюме тройке и в галстуке он выглядел просто шикарно, вылитый француз (острый нос, черные глаза и напомаженные волосы, белая гладкая кожа), и высокий накрахмаленный воротник подпирает пухлые щечки.

— О господи, — сказал он, тяжело вздохнул и сунул платок в карман.

— Что, близкий человек? — осторожно поинтересовалась Роузи.

— Да нет, — ответил Алан. — Да нет же, нет. Просто старый-старый наш клиент. Старый, как Мафусаил. Можно сказать, старейший клиент фирмы. О господи как же это все нелепо.

Он закусил костяшку указательного пальца, выглянул в окно на реку и на вошедший в силу день; потом вздохнул еще раз и взял себя в руки.

— Итак, — сказал он. — Прежде всего, как вы себя чувствуете, чашечку кофе не желаете? Я Алан Баттерман. Алан Баттерман-младший. Мне кажется, ваш дядя не вполне отдавал себе отчет в том, что в последнее время именно я отвечал на его письма и все такое — мой отец скончался два года тому назад. Такие дела.

Он печально улыбнулся Роузи.

— Бони объяснил вам, в чем дело?

— В общих чертах.

— Речь идет о разводе.

— Или, по крайней мере, о раздельном ведении хозяйства.

— Все так.

Алан резко выдохнул, покачал головой и уставился в столешницу прямо перед собой. Казалось, он был на грани приступа самого безысходного отчаяния, и Роузи уже как то опасалась вдаваться в детали, чтобы не добавить ненароком ту самую последнюю каплю.

— Хозяйство уже раздельное. Я хочу сказать, что уже уехала от него.

Алан медленно кивнул, внимательно глядя на нее, и на лоб у него набежали морщины.

— Дети? — спросил он.

— Ребенок — один. Девочка. Три года.

— О господи.

— Это уже довольно давняя история, — сказала Роузи, чтобы хоть как-то его успокоить.

— Да? — подхватил Алан. — И когда же вы, ребята, решили, что вам пора развестись?

— Ну, — сказала Роузи. — Он в общем-то ничего такого не решал. Это как бы я так решила.

— А он что, не слишком уверен в том, что хочет разводиться?