Эффект Лазаря
Шрифт:
– Несмотря на эти затруднения, данный субъект не является летальным отклонением. – Эти слова, произнесенные судьей, присутствовали в медицинском заключении. Когда сам Киль стал членом Комитета, он выудил свой собственный отчет и прочел его с пристальным любопытством.
«Лицо относительно мало». Именно эти слова и стояли в отчете, в точности те, что он запомнил. «Глаза, один карий и один голубой». Киль улыбнулся этому воспоминанию. Его глаза – «один карий и один голубой» – расположенные практически у висков, позволяли ему взглянуть едва ли не прямо назад, не поворачивая головы.
«Мне дозволили жить, поскольку я выглядел умным», подумал он.
Именно этого он и искал в представавших перед ним субъектах. Ум. Понимание. Именно это требовалось человечеству, чтобы выпутаться. Сила и прилежание также, но они были бесполезны без руководящего ими разума.
Киль закрыл глаза, и его шея нырнула еще глубже в поддерживающий каркас. Бормотуха оказывала желанное воздействие. Он никогда не прикасался к этому напитку без мысли о том, что источником его являются, как ни странно, смертоносные нервоеды, ужасавшие первопоселенцев Пандоры в те дни, когда из ее моря подымалась суша.
Первые наблюдатели называли их «ордами червей». Эти орды нападали на теплокровную жизнь, выедая все до единой нервные клетки и прокладывая себе путь к мозгу, где и откладывали свои цистообразные яйца. Даже рвачи их опасались. Но вот пришло бесконечное море, и нервоеды сделались подводными жителями, а побочным продуктом их ферментации оказалась бормотуха – успокоитель, наркотик, «напиток счастья».
Уорд огладил стаканчик и сделал еще один глоток.
Дверь за его спиной открылась, и послышались знакомые шаги – знакомый шорох одежды, знакомые запахи. Он не открыл глаза, а лишь подумал, какое это редкостное проявление доверия даже среди островитян.
«Или приглашение», подумал он.
Лукавая улыбка коснулась уголков его губ. Киль ощущал вызванное бормотухой покалывание в кончике языка и пальцев. А теперь уже и в пальцах ног.
«Не шею ли под топор подставляю?»
После вынесения смертного приговора его всегда мучило чувство вины. По крайней мере неосознанное желание кары. Ладно, все сделано так, как записано в постановлении Комитета – но ведь он не такой дурак, чтобы твердить древнее самооправдание: «Я всего лишь выполнял приказ».
– Тебе что-нибудь нужно, мистер Правосудие? – Голос принадлежал Джой Марко, его помощнице, а время от времени и возлюбленной.
– Нет, спасибо, – пробормотал он.
Она коснулась его плеча.
– Комитет хочет снова собраться в одиннадцать ноль-ноль. Мне сказать им, что ты…
– Я приду. – Киль по прежнему держал глаза закрытыми, слушая, как она собирается уходить. – Джой, – окликнул он, – ты никогда не думала, какая ирония заключается в том, что ты работаешь в Комитете – с
2
Joy – радость (англ.)
Джой вновь подошла к нему и опустила ладонь на его левую руку. Под воздействием бормотухи Уорду казалось, что ее ладонь тает, вливаясь в него, что это не только прикосновение, а ласка, достигающая самой сердцевины его существа.
– Сегодня выдался тяжелый день, – сказала она. – Но ты ведь знаешь, как это редко случается. – Девушка, судя по всему, ждала его ответа – а когда ответа не последовало, продолжила. – Я думаю, Джой – отличное имя для такой работы. Оно напоминает мне, как сильно я хочу сделать тебя счастливым.
Киль выдавил слабую улыбку и оперся головой о каркас. Он не мог собраться с духом и поведать ей о собственном медицинском заключении – о приговоре, вынесенном ему.
– А ты и приносишь мне радость, – сказал он. – Разбуди меня в десять сорок пять.
Перед уходом она притемнила освещение.
Каркас, поддерживающий голову, начал натирать ему основание шеи там, где он опирался на кресло. Уорд просунул палец под подголовник кресла и перетянул по-другому его крепления. С правой стороны сделалось посвободней, с левой натирало только сильнее. Он вздохнул и налил себе еще глоточек бормотухи.
Когда судья поднял стройную рюмочку, мерцающий свет вспыхнул в жидкости серо-синими искрами. Она выглядела такой прохладной, такой освежающей, словно лечебная ванна в жаркий день, когда оба солнца полыхают за облаками.
И сколько тепла в этом крохотном сосуде! Уорд уставился на изгиб своих пальцев, обхвативших рюмку. Один ноготь отслоился назад, зацепившись за мантию во время переодевания. Киль знал, что когда Джой вернется, она обрежет ноготь и сделает перевязку. Он не сомневался, что она все заметила. Такие вещи частенько случались, хотя она и знала, что это не причиняет ему боли.
Внимание Киля привлекло его собственное отражение в искривленном стекле. На его кривой поверхности глаза казались еще более широко расставленными. Длинные ресницы, ниспадающие почти до щек, обратились в крохотные точки. Он уставился на стекло прямо перед собой. Нос его выглядел совершенно гигантским. Он поднес рюмку к губам, и отражение пропало.
«Неудивительно, что островитяне избегают зеркал», подумал Киль.
Но ему собственное отражение казалось увлекательным, и он частенько ловил его на блестящих поверхностях.
И ведь позволили же такому изуродованному созданию жить! Тот давний приговор прежнего Комитета всегда удивлял судью. Знали ли тогдашние заседатели, что он будет думать, страдать и любить? Он ощущал, что бесформенные зачастую комки плоти, предстающие перед Комитетом, сродни всему человечеству, если только они выказывают признаки мысли, любви и чудовищной человеческой способности испытывать боль.
Из темного коридора за дверью, а может, откуда-то из глубин его разума, донеслись мягкие обертоны великолепной установки водяных барабанов, затопившие его.