Эдит Пиаф
Шрифт:
— У вас красивые глаза.
Но оставила про себя то, о чем думала с самого начала: «Хотелось бы мне на них посмотреть, когда они станут менее «арктическими»!
Казалось, он был тронут, собрался с духом и ответил:
— А я тотчас заметил ваши глаза и улыбку. Когда вы кому-нибудь улыбаетесь, вы как будто обо всем, кроме него, забываете. Это очень трогает.
Это было так красиво, что я подумала: «Не может быть, чтобы он сам сочинял такие фразы, наверное, где-нибудь вычитал!»
Лед был сломан. Он подарил мне полчаса своего драгоценного времени. В заключение сказал:
— Приходите послушать
Когда он говорит, мне приходится слушать очень внимательно, чтобы повторить тебе все слово в слово. Иначе пропадет весь шарм».
За развитием этой истории я следила, как за многосерийным приключенческим фильмом типа «Трех мушкетеров». Конец заранее известен, но все равно увлекаешься и смотришь с удовольствием. Поединок Эдит с таким странным кавалером меня очень забавлял.
На следующий день была кульминация. Началось вроде за упокой, но каков был конец серии!
«Я ходила слушать Поля. Мне не понравилось. Он не сделает карьеры в песне. Его жанр: одет с иголочки, застегнут на все пуговицы, каменное лицо.
Ах, приди, приди, моя Ненетта,Покатаемся на лошадках на карусели.От этого кружится голова.Как в похмелье без вина.Это жанр на любителя. Тех, кто ходит на галерку, он не рассмешит… Но до чего же он красив, собака! Я пошла к нему за кулисы.
Завязывая галстук, он меня спрашивает:
— Ну как, понравилось?
— Нет, не особенно.
— Ах, так?!
— Вас это не огорчает?
— Отнюдь. Нельзя же нравиться всем.
— Но мне?
— Вы — другое дело. Но я не надеялся соблазнить вас своими куплетами…
— Ах, значит, чем-то другим!
— Дорогая, я мечтаю об этом…
И тут — ты крепко сидишь на стуле? — он сложился пополам и наклонился к моей руке…
Сцена была как в театре! Но я обиделась и не удержалась, чтобы не сказать:
— Послушайте, Поль, выла меня сердитесь?
— Нисколько. Почему вы спрашиваете?
— Потому что вы не поцеловали мне руку. Я ничего не почувствовала.
Он рассмеялся.
— Но это же видимость. Только невоспитанный человек может себе позволить «по-настоящему» поцеловать руку женщине. Полагается только коснуться ее губами.
Вот я попалась! Но вывернулась! Посмотрела ему в глаза и сказала:
— Но вы, вы — другое дело… Вы бы могли…
Момона, нам еще многому нужно учиться. Я никогда не думала, что это так
«Эдит, я думаю, чем раньше, тем лучше. Не вижу, зачем ходить вокруг да около, и не понимаю, зачем женщинам перед тем, как сказать «да», нужно говорить «нет». Эдит, не хотите ли прийти ко мне сегодня вечером выпить бокал шампанского?»
Мне хотелось ему ответить: «Два, а не один!» Но говорить сразу напрямую побоялась. Ответила, как принцесса:
— У вас могут быть сомнения?
Он рассмеялся, как мальчишка. Как мне хотелось его расцеловать!..
— Эдит, я зайду за вами после вашего выступления. Вы прелесть. Целую руки.
И он мне их поцеловал — по-настоящему — обе. Вот.
— Ну и что?
— Ну и все. Дело сделано. Он мой возлюбленный. Он не похож на других. Ты не можешь себе представить, до чего он хорошо воспитан. Подает пальто. Всегда пропускает вперед. Я не привыкла. Иногда мне кажется, что я себе слугу завела.
Я ее понимала. С нашими ребятами все было по-другому, это мы: их пропускали вперед. Мы должны, были уважать мужчину. Что касается Реймона, с ним все зависело от его настроения…
— А как с Реймоном?
— Жду. Я же еще не знаю, как у меня сложится с Полем.
Я была уверена, что они останутся вместе. Я сразу увидела, что Поль поражает ее воображение на каждом шагу. Никогда с ней такого не было. Она восхищалась мужчинами; чтобы любить, ей это было необходимо. Но их реакцию, поступки она всегда предвидела заранее. С Полем выходило иначе, она никогда не знала, что он сделает, скажет. Экзотический вариант. Если бы за завтраком он стал есть орхидеи, она восприняла бы это нормально.
Стоял сентябрь 1939-го. Мы с Эдит никогда, не следили за событиями. От политики мы были бесконечно далеки. В 1938 году, во время Мюнхена, я пробовала сказать ей, что в киосках продаются газеты, в которых говорится о войне. Она ответила: «Брось, Момона. Тебе больше всех нужно? Твое место с краю — если не выкрутишься, будешь платить за разбитые горшки. Так что не расстраивайся раньше времени — все равно ничего не изменишь!»
Она оставалась при своем мнении. Действительно, мы вышли из такой среды, что нам было наплевать на ход мировых событий. Темы наших бесед не были ни сложными, ни пространными. Каждый день мы трудились в поте лица, зарабатывая на каравай хлеба и на бутылку вина. И как только их добывали, нам становилось все равно, что там — война или конец света. В нашем кругу не интересовались даже забастовками. Они ничего нам не приносили — ни пользы, ни вреда. Мы не принадлежали к рабочим. У нашего «класса» даже не было названия. Когда мы были девчонками, единственным, кто говорил нам что-то о политике, об истории, был наш отец. Да и он не углублялся!