Единственная
Шрифт:
Вернулся нескоро, а, может, для нее ошеломленной всем происшедшим за вечер, время изменило ритм.
– Они ушли. Вам ничто не грозит.
– Они ушли, - отец сел на старый кожаный диван с полочкой на спинке.
На этой полочке она когда-то играла, стоя на сидении дивана и прогуливая на полочке свою единственную куклу.
– Кто ушел? Чем ты так взволнован?
– За тобой следят.
– Папа, это у тебя воображение играет. Это же не одиннадцатый год, когда на Сампсониевский за Иосифом притащились шпики. Помнишь, мы все по очереди, бегали в лавочку
– Перестань, что ты лепечешь. Ты, видимо, решила, что в результате подпольной деятельности я повредился в рассудке. Эти тоже довольно одинаковые.
– Вашего мужа зовут Иосиф?
– Когда машина повезла тебя в театр, я остался на балконе и увидел, как через минуту из подворотни из того двора, где сапожник, выехала машина и поехала вслед. Я старый подпольщик и знаю, что случайностей не бывает. Разволновался, конечно, - он кивнул на пузырек с валерианой и рюмочку, стоящие на столе.
– Но потом взял себя в руки, позанимался с Васей, кстати, он совершенно не интересуется сказками, стали играть в шашки. Проигрывать он тоже не умеет - злится.
– Ну хорошо, хорошо. О Васе потом. Почему ты так взволнован?
– Вашего мужа зовут Вася?
Незадолго до вашего возвращения на улице появились эти - в сапогах. Один вошел в наш подъезд и поднялся на этаж выше. Двое других, прогуливались, курили и наблюдали. Очень непрофессионально, впрочем. Царские это делали лучше. А перед самым вашим приездом по улице на бешеной скорости промчалась машина. Сначала к Адмиралтейству, потом обратно. А когда вы подъехали, эти двое зашли в подъезд, ну, знаешь, в тот, где дверь со стеклом. А потом эти шаги на лестнице. Третий ушел из нашего подъезда.
Надя, на Сергея Мироновича готовится покушение. Надо сообщить Иосифу, ведь он его ближайший друг, поверь мне, так готовят покушение.
– Кто? Зачем? Его здесь так любят.
– Кто-нибудь из Закавказья, или из меньшевиков...
– У кого и машина, и люди в сапогах в распоряжении. Нет, папа, - это Иосиф. Он следит за мной.
– Кто такой Иосиф?
– Зачем? Он же знает, что ты живешь у меня. И потом... он так давно не звонит и не пишет тебе...
– Именно потому и следит. Ты ведь знаешь его болезненную подозрительность.
– Он подозревает тебя и Сергея Мироновича? Да ты что, Надя, ты слышишь, что говоришь?
"Бедный папа!"
– Нет. Он просто хочет знать, как я провожу время. Пойдем спать.У меня ужасно болит голова.
– Волосы стягивают вам голову. Распустите их.
Потом вдруг больница. Ее бреют наголо. Она плачет, сопротивляется, и вдруг видит, что это не больничная палата, а комната без мебели на Забалканском проспекте. Окно смотрит в стену, и из этого окна, как из двери, выходит мать и говорит: "Воли мне, воли!" Она просит мать вмешаться, освободить от тех, кто бреет ей голову наголо, но мать проходит, даже не взглянув на нее. Но она вырывается, убегает от мучителей, и видит, что Иосиф, Федя и Анна сидят на крыше двухэтажного вагончика паровичка, и паровичок
– Не забудь и для меня комнату!
– кричит ей Иосиф сверху.
– Бегите, бегите быстрее. Надо догнать!
– Не могу.
Она очнулась. Колотилось сердце. Волосы распущены.
Ассистентка протягивает ей мензурку с пахучим лекарством: валериана и что-то еще терпкое.
– А где доктор?
– Он сейчас придет. Вы можете привести себя в порядок за ширмой.
– В порядок!
– она испуганно оглядела себя.
– Я имею ввиду - причесаться.
Дрожащими руками она закручивала волосы в пучок.
"Этот сон повторяется часто, и я никогда не могу догнать вагон".
– Этот сон повторяется часто? Вы бежите за поездом?
– спросил доктор.
– Да. Но это не совсем сон. Что-то похожее было со мной в юности, такой же поезд, те же люди, но в действительности я не бежала за поездом.
Она оставалась за ширмой. Так было легче разговаривать с ним.
– Вы пережили стресс, очень глубокий, у вас образовался внутренний конфликт и поэтому вы находитесь в психологическом перенапряжении. Но... впрочем об этом потом. Что вы делаете сегодня вечером?
– Ничего.
– Я приглашаю вас в кафе послушать джаз-бенд. Европа помешалась на Америке. Кафе называется "Классик", это близко, напротив почти. Можно слушать внутри, но это громко, можно - на улице, но тогда оденьтесь чуть теплее. Вечера здесь прохладные. Как вы предпочитаете? Я закажу столик.
– Наверное, на улице. Вы хотите сказать мне что-то неприятное?
– Не думаю.
– Вы больше не хотите лечить меня?
– Это зависит от вас.
– От меня?
– она, наконец, вышла из-за ширмы.
– Я не претендую на вашу полную откровенность, фрау Айхгольц, но вы оказываете мне очень сильное сопротивление. Попробуем обсудить это вечером в восемь. Хорошо?
Он придвинул к себе бумаги, давая понять. Идеальный пробор, ухоженные руки. Вспомнила как Ферстер и Кемперер ждали в особняке Наркоминдела на Софийской набережной чемодан с лакированными туфлями, чтоб идти консультировать Ленина, а чемодан где-то застрял, и они сменили белые галстуки на синие. И это, когда казалось, что каждая минута имеет значение, когда все вокруг были безумны и безумнее всех она. Но об этом доктор Менцель не узнает - не сможет помочь и значит незачем вечером идти в кафе.
Она шла через парк к коллонаде.
Ферстер был симпатичнее Кемперера. Высокий, худой, застенчивый. Один раз слышала, как Владимир Ильич кричал Лидии Александровне: "Ваш Ферстер шарлатан! Укрывается за уклончивыми фразами. Что он написал? Вы сами это видели?
Лидия Александровна что-то неразборчиво ответила.
– Идите вон!
Дверь открылась, и Лидия Александровна уже на пороге:
– Ферстер не шарлатан, а всемирно известный ученый, - и закрыла за собой дверь.