Эдем
Шрифт:
— Значит, есть куча слов, которые не используются?
— Да, можно и так сказать.
Даньель открывает словарь на первой попавшейся странице, тычет пальцем в первое попавшееся слово и спрашивает:
— Ты когда-нибудь употребляла это слово?
Я бросаю взгляд на страницу:
kindarlegur: овечий; простодушный; смущенный.
— Да, употребляла.
— А это?
Мой взгляд опускается за его пальцем на несколько строчек вниз:
kindasnapir:
— Так сразу и не вспомню, употребляла ли я когда-то это слово, — говорю я. — Разводи я овец, как мой сосед, может, я им бы и пользовалась.
Предлагаю Даньелю забрать словарь себе и добавляю, что его подарили на мой день рождения, когда мне исполнилось десять лет.
— Значит, он старый и может считаться антикварным?
Я смеюсь:
— Возможно.
Даньель садится на плюшевый диван, и я чувствую, что ему что-то не дает покоя.
— Он больше не хочет здесь жить.
— Кто больше не хочет здесь жить?
— Папин друг. Он хочет уехать. И они все — вся семья, что живет в доме. Они хотят переехать.
Я открываю кран и наполняю стакан водой.
— И куда они поедут?
— В Германию или Канаду.
Он смахивает с глаз челку. Потом встает, подходит к окну и глядит на улицу.
— Я так старался, чтобы выучить все эти слова.
Я отхлебываю.
— Когда он планирует уехать? Папин друг…
— Он еще не знает. Ему надо накопить денег.
Даньель колеблется.
— Я хочу, чтобы кто-то обо мне заботился. Я хочу, чтобы кто-нибудь ворчал, если я выйду на улицу без куртки.
Он выучил новое слово: ворчать.
Изгиб позвоночника
Я перетаскиваю коробку с книгами в магазин Красного Креста и ставлю ее у прилавка. Хокун здоровается и сообщает, что знает о моем переезде.
— Не скажу, что это для нас такой уж большой сюрприз, — говорит он, не вдаваясь в подробности.
Он заговаривает о тумане, который навис и держится всю неделю (такого, мол, давно не видели), и замечает, что и метеорологи ломают голову над столь необычным явлением:
— Похоже, они сами не понимают, откуда такой туман. Говорят, это ни марево, ни изморось, речь идет скорее о загрязнении, что движется с континента к северу через океан и зависает в атмосфере. Но, может, это и вулканический пепел с песчаников, — прибавляет он, качает головой и резюмирует: — Это как смотреть через дно бутылки.
Потом обращается к содержимому коробки и достает из нее книгу, читает, что написано на корешке, наскоро перелистывает и кладет на прилавок. Затем берет следующую книгу и повторяет те же действия. Некоторые заголовки он читает про себя, другие — вслух и, быстро пролистав, складывает книги в ровную стопку на прилавке.
— Книжки не для каждого, — заключает
Хокун замечает, что мало надежды на то, что кто-нибудь купит эти книги, и он поместит их в коробку, которую пометит «Грамматика».
— Но предсказать, что понравится людям, невозможно, — говорит он.
Затем интересуется, не собираюсь ли я пойти по стопам предыдущей владелицы и написать книгу:
— У вас видели на столе какие-то бумаги и подумали, что это черновик романа.
— Видели?
— Ну да, Триггви. Электрик, что подключил вам вчера стиральную машину.
Вообще-то, Хокун даже не ждет, что я буду отвечать на его расспросы, а просто делится со мной информацией.
Отставив коробку в угол, где хранятся книги, он сообщает, что хотел бы кое-что со мной обсудить и рад видеть меня сегодня.
Как он и рассказывал, зимой в городок прибыли беженцы. Среди них был и водопроводчик, которого он мне посоветовал и который сделал мне ремонт в ванной, чтобы я могла пользоваться золотистыми смесителями.
— Мы подумали, не могли бы вы давать уроки исландского беженцам, раз уж вы теперь живете у нас по соседству? Их человек десять.
Он поясняет, что известил управление Красного Креста в Рейкьявике о том, что к ним недавно переехала лингвистка, и поговорил со своей супругой Эвой, и все согласны, что я подхожу для этой работы. Они, дескать, полагают, что одного раза в неделю достаточно. На добровольной основе, конечно, подчеркивает Хокун, но мне, мол, предоставят комнату в том же здании, где располагается его мастерская рам и чучел. Он добавляет, что дети младшего возраста уже ходят в начальную школу, так что речь о взрослых и двух подростках. Один из последних — как раз Даньель, хоть он и не в группе, а прибыл сам по себе с дядей.
Уверяю Хокуна, что Даньель уже неплохо говорит по-исландски.
— Ну да, значит, он сможет помогать на уроках остальным, — продолжает Хокун.
Тут я уже собираюсь ответить, что не уверена, надо ли обучать людей, которые приехали из регионов, разрушенных войной, и мечтают переселиться куда-то еще, малому языку, на котором говорят в стране, где третьи по силе ветра, а слова изменяются по четырем падежам в трех родах, и skilja означает как «понимать», так и «разводиться».
Я могла бы добавить, что уже недолго ждать, пока и наш язык окажется в списке тех, которым грозит вымирание.
Но вместо этого спрашиваю, когда, по его представлению, нужно приступать к занятиям.
— Завтра нет, а вот послезавтра вполне. Ближе к вечеру. Важно, чтобы они могли объясняться в магазинах, — уточняет он.
Я уже в дверях, когда он внезапно вспоминает еще об одном деле, которое меня касается:
— Нам стало известно, что вы дочь Стеллы Бьяркан.
Глядя на меня, он ждет подтверждения.