Джигит
Шрифт:
В такие минуты ощущаешь миноносец живым существом, а самого себя неотъемлемой его частью. В такие минуты хочется петь и смеяться, и если не делаешь ни того ни другого, то только потому, что это выглядело бы несколько нелепо.
Солнце ярко светило с левого борта. Чайки, качаясь на узких крыльях, плавали в синеве наверху. Скользя по зеркальному, штилевому морю, за корму быстро уходила высокая башня маяка Грохара.
– Хорошо!
– сказал Бахметьев. Вздохнул полной грудью и, обернувшись, вздрогнул. Рядом с ним стоял Плетнев.
– Вот что, Плетнев. Нужно проверить изготовление торпед к выстрелу. Их Махмудьянов изготовлял. Он, вообще говоря, толковый минер, однако рисковать не годится.
– Чтобы заглушить неловкость, Бахметьев говорил быстро и уверенно. И вдруг вспомнил: совсем так же было тогда, на репетиции в минном кабинете. И речь тоже шла об изготовлении торпеды к выстрелу, и тот же Плетнев ему подсказывал. Поэтому кончил он нерешительно: - Углубление девять футов, открыть клапан затопления и всякое такое. Сами разберетесь.
– Разберусь, - ответил Плетнев.
Улыбнулся он, или это только показалось? Конечно, он не мог забыть случая в минном кабинете, и это было крайне неприятно. И вообще, что может быть глупее необходимости командовать человеком, который дело знает несравненно лучше тебя!
– Пойдем, - сказал Бахметьев и, собрав всю свою храбрость, добавил: - Я поучусь.
– Есть.
– И они пошли к первому аппарату.
На этот раз в глазах Плетнева было видно явное одобрение. Значит, так напрямик и нужно было действовать. И оттого что он поступил правильно, Бахметьев снова повеселел.
До сих пор он не мог понять: доволен он или нет появлением Плетнева на корабле, а теперь знал: конечно, доволен. Плетнев превосходно знал минное дело, и с ним все беспокойство за материальную часть отпало.
А то, что он был революционером, никого не касалось. Революция все равно уже произошла, и, кроме того, политикой - на "Джигите" никто не занимался. Словом, то, о чем не хотелось вспоминать, можно было просто забыть.
– Вот, - сказал Плетнев, открыв верхнюю горловину. Пальцем провел по указателям и доложил, что все в порядке. Потом прошел к зарядному отделению, а от него обратно к хвосту. Предохранительная чека ударника и все хвостовые стопора были сняты.
Плетнев говорил коротко и спокойно. Делал вид, будто не учит, а сам отвечает урок. Откуда у него было столько такта?
– Понятно, - сказал Бахметьев, чтобы лишний раз подчеркнуть свое ученичество.
– Патрон, - ответил Плетнев, - который, загораясь, приводит в действие подогреватель.
– И тем же ровным голосом рассказал обо всех прочих проверках торпеды.
– Двенадцать баллов, - не удержался Бахметьев, и Плетнев снова как будто улыбнулся. Наверное, опять вспомнил.
– Разрешите закрывать?
– Пожалуйста. А следующую
– И от первого аппарата они перешли к следующему.
Из всего этого получилось очень неплохое практическое занятие, кстати сказать прошедшее не без пользы для службы: на третьей торпеде удалось обнаружить и устранить неточность в установке прибора расстояния.
Окончательно развеселившись, Бахметьев вдруг спросил:
– А вы довольны, что попали на миноносец?
Он просто не представлял себе той пропасти, которая отделяла его от Плетнева, и совершенно неверно его понял, когда тот ответил:
– Здесь мое дело.
Обрадованный, он кивнул головой:
– Ну конечно. И я тоже очень доволен, что попал.
– Однако дальше распространяться на эту тему было неудобно, а потому Бахметьев махнул рукой: Все в порядке. Ступайте отдохните, - и быстро зашагал к мостику. Нужно было присмотреться к тому, что там делается. Еще поучиться.
Из всех трех труб шел легкий, почти прозрачный дым. На гафеле полоскался маленький прокопченный андреевский флаг. Хорошо бы сейчас посмотреть на свой миноносец со стороны. Наверное, он здорово выглядел.
– Разрешите?
– спросил Бахметьев, останавливаясь на трапе.
– Сделайте одолжение, - ответил стоявший на вахте Аренский.
– Просю покорно.
Он стоял на правом крыле и, щурясь, рассматривал горизонт в бинокль. У него был отличный военно-морской вид, которым он малость рисовался, потому что тоже недавно кончил корпус. Всего лишь год назад.
И внезапно ему представилась возможность развернуться во всей своей красоте. Показать молодому, как нужно служить.
– Сигнальщик! Кто кому должен докладывать: вы мне или я вам? Справа по носу две мачты! Вахтенный, доложить командиру.
– Есть!
– крикнул вахтенный и с громом сбежал по трапу.
Бахметьев бросился к дальномеру, но развернуть его не смог. Забыл, где он стопорится.
Мачты без дыма - это, несомненно, был военный корабль. Может быть, свой, а может быть, и нет, и от этого охватывала приятная тревога. Только где же был стопор?
Наконец дальномер развернулся, и в его круглом поле скачками понеслась потускневшая вода. Мачты мелькнули в глазах, но, подпрыгнув вверх, исчезли. Не сразу удалось снова их поймать, а удержать в поле зрения было еще труднее: сильно мешала тряска.
Одна из них была высокой, а другая коротенькой. Между ними намечались три низкие трубы и кое-какие надстройки. Похоже, что это был миноносец, и, скорее всего, очень большой.
Но сообщить Аренскому результаты своих наблюдений Бахметьев не успел.
– Господин мичман, - сказал сигнальщик Осипов, - это "Забияка", и мы его уже докладывали. Он вышел вперед нас, а теперь обратно повернул.
– Ну?
– спросил появившийся на мостике Константинов.
– Где здесь грозный неприятель?