Двое из будущего. 1904-...
Шрифт:
Почти под самый конец вечеринки ко мне подошли сильно хмельные Стессель и Витгефт. Отвели меня в сторонку, так чтобы никто не мог слышать и стали с неудовольствием выговаривать:
— Голубчик вы наш, дорогой Василий Иванович. Все никак не доходили до вас руки, все не как не могли мы высказать вам свои претензии.
— Что такое, что случилось, Анатолий Михайлович?
— Ну как же! — удивленно вздернул брови Стессель. — Вы же не до конца использовали все те средства, что вам выделила крепость. Часть денег вы привезли обратно, а это очень не хорошо. Ведь плохо это и дурно.
— Что же в этом плохого?
— Совсем не до конца вы выполнили вашу сделку. Вы привезли часть денег назад, привезли бумаги и по бумагам выходит, что денег в кассу вы вернули не достаточно.
— Вы хотите сказать, что я украл? — поразился я подобного обвинению.
— Нет, что вы, мы хотим сказать, что нам не понравилась идея возвращать в казну нашу часть вознаграждения. Мы на такое не рассчитывали.
Теперь я понял — господам не понравилось расставаться с частью уже украденных средств, не понравилось покрывать недостачу. Витгефт тот вообще смотрел на меня исподлобья, как будто я лично вытащил у него из кармана эту несчастную тысячу-полторы. Стессель же сохранял любезный тон.
— Чего же вы от меня хотите? — напрямую спросил я, предчувствуя, что предстоят долгие маневры.
Они оглянулись, убедились, что нас никто не может подслушивать. Наконец Витгефт глухо проворчал:
— Вы должны еще раз сходить в Чифу.
— Да-да, — поддакнул Стессель. — Но на этот раз потратить там все до копеечки. Обратно в Артур вы должны привезти только продовольствие и никакой наличности.
— Сходить в Чифу не сложно, — ответил я секунду спустя, прикинув в уме будущий маршрут, — дорожка налажена. Но позволят ли в этот раз японцы провести караван? Как только поймут, что я появился на стороне пролива, то сразу поймут, что произойдет дальше. И будут готовы. Едва караван снимется с рейда, как они нападут на него.
— Бросьте вы, голубчик, говорить полную ерунду. На суда под иностранными флагами они напасть не посмеют и даже более того, потребовать остановиться на досмотр они тоже не могут. Иначе их растерзает мировая общественность. Той пощечины, что они получили напав на наш миноносец в территориальных водах Китая они никогда не забудут и теперь будут предельны осторожны в своих подлых делах. Нет, Василий Иванович, на караван никто не нападет до тех пор, пока он не зайдет в наши воды. Но на всякий случай мы отправим письмо нашему консулу в Чифу, чтобы он уговорил дацуна и тот приказал новому адмиралу сопроводить торговые суда до наших вод. Хотя бы одним кораблем. Не думаю, что он откажет. Побыть наблюдателем это не так сложно и совершенно безопасно.
— Взятку придется дацуну давать.
— Ну, как же без этого. Он деньги любит, сделаем ему небольшой подарочек.
— Хорошо, а здесь же как?
— Как и в прошлый раз, — пробубнил глухо Витгефт, — боем и маневром свяжем противника и проведем караван.
Собственно говоря, то, как все будет происходить это не моя забота. Мое дело — торговля. Все остальное — Витгефта и Стесселя. Хотят они безопасно прибрать деньги к рукам, значит постараются чтобы все произошло без сучка и задоринки.
— Хорошо, я согласен. Расценки, я надеюсь, вы не снизили?
— О, нет, что вы. Даже более того, мы их повысили еще
Я улыбнулся. То, что китайцы частенько курят опиум знали все — колониальное наследие плохо выветривалось из привычек населения. И китайцы не очень-то любят англичан, впрочем, как и японцев. Они и от тех настрадались и от этих. Хотя до сих пор боятся, что одних, что других. Китайцы никого кроме себя не любят, и мы для них такие же чужаки, как и все остальные, и нас они боятся тоже. Китай за это прошлые десятилетия настрадался выше крыши.
— И вот что еще, Василий Иванович, — вдруг нетрезвым говором сказал Стессель, когда я уже подумал, что мы обо все договорились. — Тут по вашу душу почта пришла.
— Где? — встрепенулся я. Это было неожиданно. Всякая связь давным-давно обрезано и если почта поступала, то совсем уж редко и только тогда, когда кто-то возвращался из Чифу.
— Да успокойтесь вы, — улыбнулся Стессель, — она не здесь. Оба письма у меня в кабинете, завтра придете и заберете.
— Боже, Анатолий Михайлович, почему же вы сразу мне их не отдали?
— Была одна причина, — усмехнулся он. — А впрочем, не хотите ли узнать от кого пришли вам письма?
— Боже мой, не томите. Одно от жены, я догадываюсь. А второе? От моей торговой компании?
— Нет, не угадали. Второе письмо от Марии Федоровны.
— От Вдовствующей Императрицы? Вы его читали? Что там?
— Боже мой, конечно же нет! Как можно читать чужие письма?
В принципе, я догадывался, что в письме. После рождения долгожданного внука она наконец-то убедилась в моем «пророчестве», а убедившись, потребовала немедленного приезда. Хотя странно, почему вызов случился не через фельдъегерскую службу, а обычным письмом? Или же там вовсе не вызов обратно, а что-то другое?
Всю ночь я практически не спал. Ворочался на перине, думал. Всякие мысли лезли в голову, разный бред. Под утро, когда удалось хоть на немного провалиться в полубредовое состояние, я уже не думал, что меня собираются вызвать. Наоборот, цедя крепкий кофе и не чувствуя его вкуса, я уже ожидал там увидеть страшные проклятия, которые мне лично отправила грозная бабка родившегося наследника. И подходя к штабу крепости, я уже не хотел брать в руки это письмо, не желал знать, что там написано.
Стесселя внутри не было. Но это не являлось проблемой. Едва я зашел в приемную, как мне было передано два конверта. Один и вправду был из дома, его я сунул во внутренний карман пальто. Прочитаю позже, не к спеху. А вот то второе….
Уединившись за столиком ближайшей кафешантанки, я вскрыл царственное послание и углубился в строки. Письмо было коротким, на пару тетрадных листочков. Написано аккуратным, красивым почерком с замысловатыми закорючками, правильным литературным языком. Писала не сама Мария Федоровна.
Как я и думал, всё их семейство с самого момента рождения узнало, что наследник неизлечимо болен. Это оказалось трагедией для Николая, трагедией для Александры Федоровны. Как оказалось, врачи еще до рождения предупреждали семью о плохой наследственности и ожидали проявления «царской болезни». Так что, проявившись у младенца она все-таки не стала доказательством моего провидения, о чем Мария Федоровна и писала.