Дверь в лето [с рисунками]
Шрифт:
— Ну, за прекрасных дам, Пит. Чем больше их встречаешь, тем легче забываешь!
Он кивнул. Это вполне соответствовало его убеждениям. Изящно наклонившись, он начал лакать пиво. «Если, конечно, сумеешь забыть», — добавил я и глотнул из стакана. Пит не ответил. Для него забыть смазливую кошку труда не составляло: он был убеждённый холостяк.
За окном бара, на стене дома напротив, назойливо мигала реклама. Текст то и дело менялся: сперва светилось «РАБОТАЙТЕ ВО СНЕ!» Потом — «И СОН РЕШАЕТ ВСЕ ПРОБЛЕМЫ». И наконец, буквами вдвое большего размера: «МЬЮЧЕЛ ЭШШУРАНС КОМПАНИ».
Я три раза механически прочёл мелькающие буквы, не думая
Во-первых, до самого последнего времени я не смог бы себе этого позволить: Холодный Сон — штука дорогая. А во-вторых, если человеку нравится его работа, идут хорошие деньги (а в перспективе маячит еще больше), если этот человек влюблён и собирается жениться, так с чего бы вдруг ему совершать это полусамоубийство?
Вот если человек неизлечимо болен и ему всё равно помирать, но он надеется, что через полвека врачи смогут его вылечить, и если он в состоянии оплатить Холодный Сон до тex пор, пока наука не разберётся, что там у него не в порядке — что ж, тогда Холодный Сон — логичное решение. Или если он мечтает слетать на Марс и считает, что, вырезав лет пятьдесят из своего личного кино, он сумеет купить билет, это тоже логично. В газетах была заметка о каких-то двух чудиках, которые поженились и прямо из городской ратуши отправились в Хранилище! Холодного Сна фирмы «Вестерн Уорлд Иншуранс Компани». Там они объявили, что просят их не беспокоить до тех пор, пока они не смогут провести медовый месяц на межпланетном лайнере. Хотя я лично подозреваю, что всё это — рекламный трюк страховой компании, а те двое смылись через заднюю дверь: ну, не верю я, что кто-то согласится провести первую брачную ночь, лежа рядышком, как мороженая макрель.
Была в этом и привлекательность откровенно денежного свойства. Одна из страховых компаний даже выдала рекламный лозунг: «Работайте во сие». Просто лежи себе, а твои денежки пусть растут, превращаясь в состояние. Если вам пятьдесят пять, а пенсия у вас — двести в месяц, почему бы и не поспать лет двадцать? Проснёшься — тебе опять 55, а пенсия — уже по тысяче ежемесячно. Не говоря уже о том, что проснёшься-то в новом и прекрасном мире, где ты, возможно, проживёшь дольше и будешь здоровее, а тысяча в месяц принесёт тебе гораздо больше радости.
На эту мысль нажимали все компании, и каждая с неопровержимыми цифрами доказывала, что её акции позволяют делать больше денег, и делать быстрее, чем акции любой другой компании. «Делайте деньги во сне!»
Меня это не вдохновляло. До 55 мне было еще далеко На пенсию я не собирался, Да и в 1970-м я не видел ничего худого.
Точнее сказать, не видел до недавнего времени. Теперь же я, хочешь не хочешь, был вроде как на пенсии. Я, кстати, не хотел. Вместо свадебного путешествия я сидел во второразрядном баре и пил виски исключительно ради обезболивания души. Вместо жены у меня ободранный кот, пристрастившийся к имбирному пиву. Что же касается того, нравится ли мне мое время — я бы махнул его не
Но вот уж банкротом я не был.
Я сунул руку в карман, достал конверт. Открыл его. Там лежали две бумажки. Первая — чек на сумму, которой я ещё ни разу не держал в руках. Вторая — акционерный сертификат фирмы «Золушка Инкорпорейтед». Обе немножко помялись: я ведь таскал конверт в кармане с тех пор, как мне его вручили.
Так почему бы и нет?
Почему бы не сбежать и не переспать мои печали? Приятнее, чем поступить в Иностранный Легион; не так противно, как самоубийство, и это будет для меня полный развод — с людьми и событиями, испортившими мне жизнь.
Возможность разбогатеть не слишком кружила мне голову. Ну, я, конечно, читал «Когда спящий проснётся» Г. Дж. Уэллса, когда это был ещё просто обычный роман — ещё до того, как страховые компании начали раздавать книгу бесплатно ради рекламы. Какие проценты могут набежать по смешанному вкладу, я представлял. Но я не был уверен, хватит ли у меня денег купить себе Долгий Сон и при этом положить в банк сумму, достаточно крупную, чтобы игра стоила свеч. Меня больше привлекало другое: ложишься баю-бай и просыпаешься в другом мире. Этот мир может оказаться гораздо лучше (по крайней мере, страховые фирмы очень стараются убедить в этом своих клиентов), а может быть, и хуже. Но уж другой — наверняка!
Об одном существенном отличии того, другого мира от нынешнего я определённо мог позаботиться: я смогу проспать достаточно долго, чтобы проснуться в мире, где нет Беллы Даркин. И Майлса Джентри тоже. Но Беллы в особенности. Если её не будет на свете, то я смогу забыть её, забыть, что она сделала со мной, вычеркнуть её из памяти. Пока она жива, червячок воспоминаний будет постоянно точить моё сердце, напоминая о том, что она — всего в нескольких милях от меня.
Так-так, посмотрим, сколько же лет на это нужно? Белле двадцать три. Так, во всяком случае, она утверждает. (Правда, однажды она проговорилась, что помнит, как Рузвельт был президентом.) Ну, тридцати-то ей ещё нет, и если проспать семьдесят лет, то я ещё смогу отыскать некролог. Семьдесят пять для верности.
Тут я вспомнил об успехах гериатрии. Поговаривают о ста двадцати годах как о «нормальной» продолжительности человеческой жизни. Наверное, надо проспать сто лет. Только вряд ли найдется страховая компания, которая предлагает такой срок.
И тут, навеянная теплом от виски, мне в голову пришла злодейская мыслишка: вовсе не обязательно спать до тех пор, как Белла помрёт. Вполне достаточно (более чем достаточно!) — и это прекрасная месть женщине — быть молодым, когда она состарится. Скажем, лет на тридцать моложе. Этого хватит, чтобы достать её.
Я почувствовал прикосновение лёгкой, как пушинка, лапы к своей руке.
— Му-урр! — объявил Пит.
— Ты проглот, — сказал я, наливая ему ещё блюдечко пива. Он терпеливо подождал и начал лакать.
Но он нарушил стройную линию моих приятных размышлений. В самом деле, куда к чёрту я дену Пита?
Ведь кота нельзя отдать другим людям, как собаку: это против кошачьей натуры. Иногда кот привыкает к дому, но к Питу это не относится: с тех пор, как девять лет назад его забрали у мамы-кошки, единственной стабильной вещью в этом изменчивом мире стал для него я. Даже в армии я умудрился держать его при себе, а уж там-то ради этого пришлось покрутиться.