Шрифт:
Annotation
Хотя писатель умер в 1964 году, его рассказ «Два гренадёра» по стилю ориентирован на XIX век, но содержание заставляет заподозрить в авторе свидетеля Второй мировой войны — едва ли не самой разрушительной в истории Германии. Фантастическая линия рассказа отступает в тень по сравнению с ужасами войны — и военщины…
Вернер Бергенгрюен
Вернер Бергенгрюен
Два гренадера
В
И вот, когда однажды зимним воскресным вечером приятели сидели за кружкой пива в пустой корчме, кноденец придвинулся поближе к штирбахцу и сказал:
— Послушай, Йонас, я хочу унести отсюда ноги, и ты должен мне помочь.
Такое предложение не пришлось капралу по вкусу, ибо он знал, что кара за дезертирство ждала не только беглеца, но и его пособников. Но так же хорошо ему было известно, как ландграф бережет своих солдат от соблазна: по его приказу город был обнесен высокой стеной, к которой не дозволялось пристраивать никаких домов, и день и ночь напролет, внутри и снаружи, сменяя друг друга, должны были разъезжать гусарские патрули.
Так что капрал выколотил свою трубку и буркнул:
— Ты спятил, Шубкель.
— Пока нет, — возразил ему товарищ, — но если побуду здесь еще немного, уж точно рехнусь.
— Ты что же собираешься с помощью своих колдовских штучек перелететь через стену?
— Эх, была бы это обычная стена, ей Шубкеля не удержать — только б меня и видели! Но ландграф наложил на нее заклятье, так что мое искусство тут не поможет…
— Тогда кончай болтать. Пей лучше свое пиво да имей терпенье. Не ты один тянешь эту лямку — я вот сам служу здесь уже восьмой год.
Но Шубкель уперся и стоял на своем.
— Тебе нечего бояться, Йонас, — убеждал он приятеля. — Тебя это никак не затронет, потому что я решил бежать во время командировки.
Тут надо заметить, что закон велел карать любого офицера или унтер-офицера, в чьем подразделении служил дезертир, но если этот грех случался, когда солдат, так сказать, выпадал из поля зрения своего командира, начальник его оставался безнаказанным, а вся вина падала на того, в чье распоряжение дезертир переходил во время командировки.
— И кто же тот бедолага, кому придется держать ответ? — недоверчиво хмыкнул Йонас.
Шубкель ухмыльнулся.
— А ландграф! Не прикажет же он самого себя бить фухтелями или разжаловать. Самое большее — посидит трое суток под домашним арестом, так что весь гарнизон, включая майоров и генералов, скажет мне
Йонас и помыслить не мог, что Шубкель говорит всерьез, а потому заметил с усмешкой:
— Да уж точно: всем будет радость, если старик на три дня уберется с глаз долой.
— Послушай, дружище, — продолжал между тем Шубкель. — Я прошу самой малости — во имя нашей дружбы. Дошло до меня, будто в четверг утром предвидится маленькая поездка…
— Почем ты знаешь? — насторожился Йонас.
— Да так, мизинчик шепнул, — ответил кноденец с неопределенной ухмылкой. — Короче: сейчас черед нашего капральства выделять ландграфу караульного. Это может быть только Георг Фогель, Петер Дингельдайн или я, потому как мы трое — самые старослужащие. Ты должен устроить, чтобы тех двоих услали на заготовку фуража — тогда фельдфебелю придется назначить меня.
Йонас вытаращил глаза.
— И во время этой поездки ты намерен ускользнуть у старика из-под носа? Ну нет, ты точно спятил!
На это Шубкель, который все хорошенько обмозговал, возразил:
— Говорю же, тебе не о чем беспокоиться. До сих пор, из дружеского расположения, ты защищал меня от назначения в караул, а теперь — опять-таки из дружеского расположения — я прошу тебя это устроить. Тебе ничто не грозит, а я буду по гроб жизни благодарен и обещаю оказать любую услугу, какой ты от меня потребуешь.
Теперь Йонас сообразил, что Шубкель не шутит, и его даже пот прошиб.
— И ты думаешь, будто из дружеского расположения я помогу тебе подвести себя под прогнание сквозь строй?
— Ничего не поделаешь, дружище, я должен отсюда убраться. Исполни мою просьбу — не будет беды ни для тебя, ни для меня. А если откажешься, придется искать другой, ненадежный путь — тогда, может статься, меня схватят и впрямь прогонят сквозь строй, и этот грех падет на твою душу.
Шубкель продолжал уговаривать приятеля, а у капрала делалось все тоскливее и неуютней на душе, потому как он думал, что лишится друга. Но в конце концов он не мог больше противиться и скрепя сердце обещал Шубкелю исполнить его просьбу.
Ландграф, который был человеком въедливым и педантичным, строго различал большой и малый выезд. При большом он выезжал в карете, в сопровождении эскорта из гусар и приличного числа верховых офицеров. Но поскольку была зима, он отдавал предпочтение малому выезду: то есть ехал один в санях, где на козлах, рядом с кучером сидел только его гайдук. Однако сзади, на подножке, стоял гренадер с ружьем на караул, и так как в этом положении должен был он оставаться при самом жестоком морозе зачастую по многу часов, не имея возможности ухватиться за что-нибудь, когда сани подбрасывало на ухабах или при поворотах швыряло из стороны в сторону, он был пристегнут под коленями к двум железным ручкам — изобретение, которым ландграф очень гордился. Во время поездки он то и дело оборачивался, дабы удостовериться, что солдат не позволяет себе никаких вольностей, и если ловил беднягу в непредусмотренной церемониалом позе, то бил его собственноручно, будучи таким же ревнителем устава, что и король прусский, у которого он научился военному ремеслу. Так что солдаты ландграфа боялись назначения сопровождающим в поездках пуще любой другой службы.