Дурак
Шрифт:
Мэт мог бы и не спрашивать. Знал, что после смерти жены, хозяин особняка губил себя в выпивке. Знал, что все слуги разбежались.
Только повар-старик и отец его, сторож-старик, и остались. Верные слишком. Не могли себе другой жизни представить. Любили это дом и его господ.
Повар уже три месяца как не просто повар – за ним все хозяйство.
Сторож уже месяц не просто сторож – он мертвец. Был слишком стар.
– Но Руди и дедушка Эдди остались, – голос Виктории задрожал. – Руди так постарел... Руди так мне обрадовался. Знаешь, Мэт, я расстрогалась,
– Они правда тебя любят...
– Да... Хотела была показать Руди, что до сих пор храню ту глупую фотокарточку, но.. кажется меня обокрали, – Виктория горько рассмеялась. – Я ужасно расстроилась, а Руди мне сказал, что и так все помнит, что это лучшее его воспоминание. И я подумал – мое тоже.
Мэт тоже помнил. В тот вечер Виктория вновь поссорилась с отцом. Ему не нравилось, что его дочь якшается со всяким отребьем, что любит каких-то слуг больше, чем родных родителей. Он бы их и выгнал, но хозяйка не позволила – она всегда здраво мыслила. Пусть тоже считала поведение дочери недостойным своего положения.
Они, конечно, были не правы. Виктория всегда ставила себя выше остальных и любила только себя. Она хотела казаться благородной, современной. Девицей с широкими взглядами, как у северянок. Фотокарточка, которую когда-то сделал Мэт – лишь подростковый бунт. Провокация. Ничего пошлого, конечно, невинные дочерьи чувства – просто кокетливая благородная дама и пара жалких стариков. Порода и чернь. Но тогда Мэт все равно любил прекрасную Викторию.
Это теперь он завел близкое знакомство с самой прекрасной из женщин. Магией смерти. Но забыть Викторию не удалось.
Забыть доброту пары жалких стариков – тоже.
– Ты останешься? – спросил Мэт.
Виктория, смахивающая платком капельки слез, только удивилась:
– Нет, ну что ты, дурачок! Я буду работать в столице... завтра же уеду. Но я не могла не попрощаться с домом.
Мэт вздохнул с облегчением. Он рад что она приехала. Он рад, что она, так сильно изменилась. Он рад, что она почти забыла себя. Он не знал бы, что делать, прими бы Виктория иное решение.
***
Прощание вышло трогательным.
Старик-сторож, Эдди, даже не казался таким страшным этой ночью. Он радовался встрече, шепеляво что-то рассказывал, пах переспелыми персиками. Руди в своем излюбленном колпаке шел рядом, тоже сиял. И Виктория обошлась без брезгливыми мин. Смотрела с искренней теплотой. С нежностью взяла старика за худую морщинистую руку.
Поблагодарила от души.
Повзрослела.
Мэт, тайно устроившийся на своей любимой ветке, улыбался.
Ему даже не нужно было что-то делать. Магия словно сама знала, как лучше. Концентрировалась в теле Эдди. Дарила
На самом деле, Мэт понятия не имел, как это работает. Это чистая магия смерти или еще и эльфийская магия жизни, пробудилась в жилах, непомнящего свой род ненормального эльфа?
Мэт был силен. Он чувствовал весь город. Он мог просто пожелать – и все цветы завянут. Щелкнуть пальцем – и все кладбище восстанет. Он мог бы захватить Старый Джуг, отомстить ему за все унижения в детстве, править – нищий мальчишка на троне! Для стольких – мечта. Но Мэту хватало осознания своей силы. И того, что придумывал для заработка Гэрри.
Хотя нет, конечно, нет, невозможно. Мэт, разумеется, понимал, что всесилие магии – та еще иллюзия. И магия смерти – своенравная дама. После того, как он решил умертвить всех надоедливых мух в городе – сам чуть не умер от агонии миллионов насекомых. И мухи надолго не пропали, хотя и стали облетать эльфа стороной. Так Мэт кое-что выучил. Магия может убивать все вокруг него, но он не может убивать магией.
А жизнь дарить хитростью, обманом – может.
Мэт был силен. И слаб.
В отличии от Гэрри, Мэту давно уже не нужно было усиливать свои способности ритуалами – но привычка ходить с голой грудью осталась. Мэт пытался, напротив, найти руны, чтобы сдержать свои силы – но словно и не существовало ничего подобного.
И мертвецы сами готовы были плясать вокруг Мэта. Делать все, что он пожелает. Рассказывать свои и чужие грязные тайны, чтобы потом Гэрри мог шантажировать живых родственников. Выполнять любые задания, пробираться в недоступные места, пугать или дарить мгновения радости. Гэрри ловко выдумывал аферы. И знал, что есть черта, которую Мэт не переступит. Все же он относительно порядочный эльф.
За этот месяц Мэт сильно устал – быть сосредоточенном на одном, идеальном объекте. Иногда Мэт сам чувствовал себя мертвым беззубым стариком, и хотел плюнуть на все. Назваться дураком и уйти прочь из этого сада. Он сам не знал, зачем это делает. Чувствовал, но не понимал.
А сейчас, глядя на девушку, старика и мертвеца в персиковом саду, залитым лунным светом – понял.
– Я теперь могу умереть спокойно, – сказал нужные слова Эдди.
Мэт знал, что Руди в душе облегченно вздохнул. Он любил отца, но понимал, что тот существует, а не живет. Не понимал только, что не живет он в прямом смысле.
Мэт больше никогда не появится в этом доме.
Старик-сторож умрет на рассвете.
Старик-повар погорюет и будет дальше хозяйничать в особняке.
Виктория уедет в столицу со спокойной душой, с теплыми воспоминаниями. Мэт так и не отдал ей фотокарточку. Пусть лучше помнит нежную дружбу, чем видит себя высокомерной дрянью в компании уродливых стариков.
Персиковый сад оживет.
А Гэрри еще долго будет обзывать Мэта дураком.