Шрифт:
Ольга Дмитриевна Форш
Духовик
I
Кухаркин сын Ганя хотя не умел ни читать, ни писать, был все-таки очень умный. Он все выдумывал из одной своей головы, которая сидела у него на узких плечах большая-пребольшая.
– Котел-голова!
– говорила о ней кухарка Плакида, мать Гани.
Игрушек у Гани не было, в "чистые комнаты" пускали его неохотно, и поневоле принялся он высматривать да выведывать все, что в кухне находится.
Вот принесет утром кухарка Плакида корзинку с базара, поставит
Тут Ганя подкрадется и выхватит все самое интересное: морковку большую с наростами по бокам, будто с детками или с пальцем-мизинцем; хрен жилистый, у которого два глазка, да не рядком они, а глазок над глазком, и мало ли еще что!
Но удивительней всего было то, что в громадных венках толстого рыжего лука, развешанных по стене в кладовой, Ганя знал, как ему выискать луковку-Двоехвостку.
Эта Двоехвостка была луковка не простая, а волшебная.
По виду ничего не скажешь: все самое обыкновенное, луковое, только два ровных зеленых росточка торчат, отсюда и прозвание ее - Двоехвостка.
Если на эти ростки насадить по сырой макароне, чтобы походило, будто луковка стоит на ногах, и положить ее на ночь в духовой шкаф, то в полночь дверцы сами собою расхлопнутся. и в Двоехвостке окажется Духовик.
Переходя вместе с матерью из одной кухни в другую, Ганя узнал наверно, что в каждом духовом шкафу живет Духовик.
Днем в этом шкафу пекут пироги с капустой, с визигой и с рисом, а по воскресеньям - воздушный пирог, тот самый, за который часто бранят кухарку, будто она дала ему убежать.
И это знал Ганя: пироги убегать не умеют, они безногие. А если сидит пирог в печке пышный да рыхлый, а как вынут его - одна черная корка на сковородюе, это значит, все вкусное выел сам Духовик.
Ганя думал сначала, что Духовик в каждой кухне разный: где часто делают сладкие пироги-толстый, где редко-худой. Но потом он узнал, что Духовик никакой. У него самого нет ни рук, ни лица - один дым печной, оттого-то и следует класть ему Двоехвостку.
Он войдет густым дымом в луковку, из макарон, будто черные сапоги, выставит комки сажи, дверцы раскроет, прутиком хлопнет: раз, два! А в прутике колдовство. Прутиком делает Духовик превращенья: кого хочешь с кем хочешь обменит.
Если с мышкой, вползешь в мышиную норку, если с блошкой, вздохнуть не поспеешь, запрыгаешь! А с клопом поменяешься, клопомора не бойся - не помрешь.
Если и брызнет, случится, - вскочит прыщик, вот и все.
Одно условие в кухне: быть всем без обмана.
Сколько договорились сидеть в чужой шкурке, столько времени ты и сиди, отдыхай! В кухне все честно разменивались.
У котика Ромки, случалось, животик заболит, на улицу ему бегать холодно, он и ластится к Гане:
– Я в постельку хочу, компресс теплый, микстуру... а на небе ракеты пускают!
Знает
Вот и сменятся, превращенками станут: мальчик - котиком, котик мальчиком, и довольны.
Обо всем кухонном, что знал мальчик Ганя, знал и Петрик, хозяйкин племянник. Петрику очень хотелось с кем-нибудь обменяться, но с прусаками, клопами и блошками ему было противно, а котик Ромка ни на один день не желал превращаться в хозяйского мальчика: боялся зубной щетки и французского языка.
II
Барыня, которую Петрик звал попросту "тетя Саша", куда-то съездила по железной дороге и привезла, вместе с грибами, вареньями и соленьями, настоящего ручного зайца.
Заяц сидел на полу в кухне не двигаясь, длинноухий, будто бы не живой, а сшитый из мохнатой материи, из какой делают медвежат.
Тетя Саша, добрая старая дама, звеня на ходу длинными серьгами, поставила зайцу блюдечко с молоком и прошла дальше в комнаты. Заяц дернул раз, два плоским носом, задрал кверху уши и стал очень похож на осла.
Петрик с Ганькою засмеялись, а заяц как хлопнет на них изо всей силы задними лапами и марш к молоку.
Но вот увидал кота Ромку, попятился.
Кот Ромка, задрав кверху ногу, искал в хвосте блох, а со стороны похоже было, будто он играет на виолончели.
"Как тут зверей перекручивает, уж не от этого ль молока!" - подумал с опаскою заяц.
А кот словил блоху, раскрутился и сердито сказал:
– Пей, дурак, а не то выпью я.
Кот сказал не по-кошачьи, а по-звериному вообще, так что заяц его сразу понял. Он пригнул опять уши к спине и окунул поскорей в молоко всю морду с седыми усами.
Ганя и Петрик молча гладили зайца, щупали ему хвост и холодные уши. Когда заяц втянул последнее молоко в свое пушистое горло, кот Ромка вытер его блюдце шершавым своим языком и сел в сторонку.
Кот вытер блюдце из вежливости, потому что считал себя в кухне хозяином, а зайца гостем.
Но все же, чтобы заяц не зазнавался, кот ему сквозь зубы смурлыкал:
– Будешь съеден в сметане!
– Брысь, негодный!
– закричал коту Ганя, который отлично понимал по-звериному. Он швырнул в кота старой катушкой, а зайца взял на руки.
– У меня мама вдова, - сказал грустно заяц, - она с перешибленной лапкой, а папеньку съел мужик. Зимой маме с голоду пропадать!
Ганя задумался и спросил:
– А далеко к маме сбегать?
– Куда далеко!
– обрадовался зайчик.
– Сейчас за городом лес, за лесом поле, за полем речка, за речкою хутор, за хутором ляды, вокруг пенышек земляника, под земляникой нора, в норе моя мама.
– Землянику поди-ка теперь посвисти!
– насмехался Ганька.
– Клюкву, и ту поморозило. Поститься, брат зайчик, всю зиму твоей матери Серохвостихе!