Чтение онлайн

Вечером, утопая в целомудренно скрывающем тела и от этого невероятно соблазнительном облачении из пены, взбитой в роскошной джакузи, которую фантазия дизайнера вынесла прямо в центр люксовского номера к широкому французскому окну, молодые люди смеялись, пили вино и темпераментно обсуждали всевозможные проекты быстрого обогащения. Пожалуй, даже слишком темпераментно, ведь оба уже знали, что скоро закрепят свой деловой союз в постели. Ничего уже не могло помешать этой красивой итальянской сказке, даже жена и двое ребятишек, которые ждали Клоди в Милане.

В начале знакомства он хвастал всей группе своим семейством, не раз доставая их фотографии из бумажника. Анна

считала неприличным связываться с женатыми мужчинами, но заграница и ощущение того, что они совсем отрезаны от мира, на острове, делали ее свободной от многих табу. К тому же на Родине творится такое! Впрочем, Анна скорее испытывала не ужас, а радостное любопытство — а что дальше? Все это вместе отодвигало привычные нормы поведения и морали за горизонт или просто с глаз долой. Да что там! Хватит заливать-то! Она ведь решила быть честной с самой собой — никаких этических норм у нее не было. Почему — не известно. Ведь в детстве она их учила. Может быть, тон, которым родители втолковывали ей эти нормы, подсказывал маленькой Анне, что все это понарошку? Дети такие интуиты!

Ей было хорошо, но как-то не эмоционально, а физиологически. Странно. С Германом близость всегда была светопреставлением, а с Клаудио — всего лишь сладостным десертом. Ну ладно. Будем считать, что для здоровья тоже полезно. Было просто приятно гладить глянцевую кожу, обнимать ловкое, сильное, молодое тело. К тому же он все время пел, словно это не она, а Клаудио был оперным певцом, и ежеминутно порывался целовать пальчики у нее на ногах, трогательно постанывал по любому мало-мальски подходящему поводу, трепеща и переливаясь вокруг нее, подобно ртути. Анна еще долго потом в холодной и сумрачной зимней Москве с удовольствием рассматривала их фотографии в обнимку на скалистых берегах острова.

В Неаполе Джузеппе устраивал прощальный ужин для всех российских конкурсантов. Он тихо подошел к Анне и доверительно, уже как соучастнице (ну и трепло же этот Клоди!), шепнул:

— Пожалуйста, допиши несколько русских имен в мой список.

— В список? — не поняла Анна.

— Да, я должен сдавать в фестивальный комитет финансовый отчет, заверенный подписями хозяина ресторана — ну, тут все в порядке: он мой приятель — и ответственного лица от вашей группы, подтверждающими, что ужинали не семь, а, допустим, десять человек.

— Я должна дописать три имени? Но ведь это — жульничество?

Джузи обиженно вскинул брови:

— Не понимаю, какое жульничество? Деньги на фестиваль выделяет фонд. У них смета в два раза больше реальной. Почему бы и мне с другом не заработать пару лир? Ведь эти деньги все равно пропадут и для государства, и для музыкантов. Они прямиком пойдут в карман устроителей. Так что все честно.

— Вор у вора рубашку украл, — сказала сама себе по-русски Анна и, взяв листок, старательно вывела: «На ужине присутствовали: восьмым номером Петр Чайковский, девятым — Федор Глинка и десятым — Модест Мусоргский. Ответственная со стороны советской делегации — Анна Богомолова. Ужин удался на славу».

«Если Клаудио собирается вести бизнес так же, как его приятели, я скоро окажусь за решеткой», — усмехнулась Анна, отдавая листочек Джузи. И все-таки она твердо решила рискнуть. Да и сами итальянцы понравились ей больше всех остальных виденных ею европейцев. В них была та же импульсивность, безалаберность и сердечность русских, но словно передвинутая на шкале настроения на несколько делений вверх. Там, где несчастный русский под ударами судьбы, терзая себя, опускался в бездны дрянного расположения духа, вплоть до отчаяния, черной меланхолии и известной

всему миру русской тоски, несчастный итальянец останавливался на отметке: «Все паршиво, ну, ничего, обойдется», и затащить его глубже можно было, только привязав к подводной лодке. И то неизвестно, кто кого.

Вместо шмотья и сувениров Анна везла из Италии образцы товаров на продажу: порошковые супы, сигареты, пиво и шоколад. Дело началось и покатилось как-то слишком легко и резво.

Родители были в шоке. Но не по поводу ее переквалификации в управдомы. Пока она прохлаждалась за границей, флиртовала с итальянцами и строила радужные коммерческие планы, ее дедушка, старый профессор Глеб Максимилианович, умер, не перенеся волнений государственного переворота. Он стал одной из безвестных жертв путча. С ним умерла гармония. А может, сработал «принцип домино» — падение одной костяшки потянуло за собой все остальные.

Потому что сразу после поминок ее тихий, безответный папа собрал свои вещички и ушел в параллельные матримониальные миры, к любовнице десятилетней выдержки. Фактически из его же оркестра. На волне борьбы с привилегиями мамин элитный совминовский детсад закрыли и хотели передать детдомовцам. Всех временно рассчитали. Расчет производился скорый, но точный, и уже через месяц в прежнем уютном особнячке образовался коммерческий банк. Жизнь, как бешеная собака, сорвалась с поводка и помчалась по улице, исходя пеной и бросаясь на всех без разбору. Искусанная бешеной жизнью, Анна Павловна, мама Анны, еще не старая, статная, со строгим лицом прокурора районного масштаба, совминовская аккомпаниаторша, залегла на обочине жизни с сердечным приступом горечи. Навсегда. Так и валялась она покусанной и беззащитной, ветеринар сам загнулся — в партком теперь жаловаться не побежишь. Особенно оскорбительным было, что разлучницей оказалась не молодая вертихвостка, а ее ровесница — пятидесятилетняя кубышка с маленькими поросячьими глазками и бородавкой на щеке. История, однако, умалчивала, что эта кубышка была под завязку набита радостью жизни, заразительным смехом, сладкими пампушками и тем потрясающим женским обаянием, которое исходит от легкого, доброго нрава.

Воля. Свобода. Всем сразу стало все до лампочки. И Анне в том числе. Исчезновения из дома папы она почти не заметила, так как продолжала мирно видеться с ним на репетициях в театре почти каждый день. Маму ей было жалко, но как-то абстрактно. Страшновато было признаться себе самой, но она, оказывается, не любила своих родителей. Слушалась, уважала, но не сочувствовала, не сострадала им. Она по-прежнему жила с мамой, старалась скрасить ее одиночество, но наотрез отказывалась погрузиться в ее муку. Анна просто перевернула эту страницу своей жизни. В молодости такие вещи даются гораздо проще.

Посмотрела на себя в зеркало, взяла большие портняжные черные ножницы и, с расширенными от наслаждения зрачками, поднесла их к самому лицу, щелкнула пару раз и решительно вгрызлась острыми лезвиями в пепельный жгут косы. Вошла к матери и, как окровавленный скальп врага, бросила ей обезглавленного, змеящегося русо-пепельного удава на колени. Все, больше она не позволит пожирать этому чудовищу свою жизнь. К прошлому возврата нет.

Словно в сказке, где вся сила волшебницы заключалась в ее волосах, в пепельной косе Анны странным образом хранился весь опыт прежних поколений, вся их мораль, чаяния и надежды. Коса была как толстый плетеный поводок, накрепко связывавший ее с установками рода. Избавившись от него, Анна вышла из-под влияния семьи, окончательно отбросив все ее нормы.