Дуэль
Шрифт:
Йен повернулся и поднял руку. Теперь никто не сможет упрекнуть его за то, что он выстрелит. Он, в конце концов, защищает себя. Йен прицелился в Пейджа, прямо ему в сердце. И еще никогда не бывало, чтобы Йен Мэддокс, Неистовый Марден, промахнулся.
Пейдж это понял. Еще он понял, что его лондонские денечки подходят к концу. Его больше не пригласят ни в один клуб, ни в дом его друзей, ибо у того, кто стреляет в спину, нет друзей. У него был единственный шанс отстоять свою честь, и он упустил его. Теперь ему остается надеяться на милосердие графа Мардена.
Пусть подождет, думал Йен.
Филпотт плюнул на землю.
– Провалиться мне на этом месте, если он не обмочился. Я ухожу. Пусть этот презренный трус сам добирается до города.
Но Филпотт остался, чтобы посмотреть, как поступит Йен.
Граф посмотрел в глаза Пейджу, ему хотелось, чтобы этот человек понял, его жизнь в руках Йена, и жив он только по причине его, Йена, человеколюбия, а вообще-то на него не стоит тратить пулю. Йен медленно поднял пистолет выше, над головой Пейджа, прицелился влево, где росли деревья, и нажал на спусковой крючок.
Раньше время едва шевелилось, а теперь помчалось вскачь.
Грянул выстрел, потом еще один. Раздался крик. Вопль. Топот. Ржание испуганной лошади, быстрый стук копыт. Снова крик и стук копыт. Потом все смолкло.
Йен уже бежал к деревьям. Филпотт стоял на месте, сбитый с толку, а Пейдж устремился к карете своего друга. Врач подобрал свой саквояж и побежал вместе с Карсуэллом следом за Йеном.
Йен заметил на бегу двух лошадей, исчезающих в тумане. На одной всадника не было; на другой сидел грум в коричневом фраке, наклоняясь вперед, пытаясь ухватить поводья лошади, оставшейся без всадника.
Йен пытался рассмотреть в туманной дымке то, что лежало у корней дерева.
– Сюда! – крикнул он Карсуэллу, указывая на что-то темное у старого дуба. Он добежал до места первым, перевернул неподвижное тело.
Кровь. Кровь была везде, она лилась из груди человека, из его головы, лежавшей рядом с большим камнем в пятнах крови. Йен не мог понять, дышит ли человек. Он сорвал с себя шейный платок и прижал к ране на голове. Потом рядом оказался Карсуэлл, протягивая свой носовой платок. Йен, которого бросило в жар, вытер пот со лба.
Подоспел запыхавшийся врач.
– Разрешите взглянуть на результаты вашего дурачества. Отойдите, милорды. – Он приложил ухо к груди раненого. – Жив. Но долго не протянет, умрет от потери крови. Кто знает, какая из ран хуже – та, что от пули, или та, что от удара о камень. Ему нужна немедленная медицинская помощь. Здесь неподалеку есть больница Святого Иеронима.
– Мы отнесем его в карету, – заявил Йен. – Отвезем ко мне домой. Там за ним будут лучше ухаживать.
И прежде чем кто-либо успел возразить, Йен осторожно поднял на руки обмякшее тело. Карсуэлл стоял рядом, готовый прийти на помощь, но помощи не потребовалось. Человек этот весил не больше, чем мешок с зерном. Первым в карету сел врач, Йен передал ему свою ношу, потом сел сам, приказав кучеру гнать. Карсуэлл крикнул, что он позаботится о Филиотте, об исчезнувшем груме
– Мы будем всем говорить, что это были тренировочные стрельбы, Йен, – крикнул он вслед отъезжающей карете, – это был промах во время тренировки!
В противном случае, согласился Йен одной частью своего рассудка, окажется, что он хладнокровно застрелил ни в чем не повинного человека. Если тот умрет, он, Йен, окажется убийцей. Не важно, что это был несчастный случай. Дуэли запрещены законом, так что выстрел в свидетеля – еще более тяжкое преступление. Вряд ли графа повесят, но ему все же придется покинуть Англию на некоторое время. А может быть, и навсегда. Или родственники пострадавшего пожелают получить сатисфакцию. Видит Бог, они имеют на это право. Хотя его кровь – Господи, сколько там было крови! – не вернет этого человека. Мысли у Йена мчались галопом, рука прижималась к ране на худой груди, как велел врач. Другой рукой он вытирал кровь на его лбу и щеках, умоляя его открыть глаза, не умирать. Человек никак не реагировал, но то, что Йен обнаружил под запекшейся кровью, заставило его похолодеть – там не было ни бороды, ни усов, ни морщинистых щек. Он застрелил мальчика.
Господи, он застрелил мальчика! Йен едва не задохнулся, когда обнаружил истину. Мальчика лет пятнадцати-шестнадцати. У него были волнистые белокурые волосы, тонкий прямой нос. Курточка из дорогой ткани, блестящие сапоги, и то, что его сопровождал грум, свидетельствовало о том, что юноша – сын джентльмена или богатого горожанина. Это, конечно, не имеет значения, юноша из хорошей семьи обладает таким же правом на жизнь, что и сын жестянщика. Да, это не имеет никакого значения, разве что Йену придется рассказать о том, что случилось, не кому-то там, а человеку из общества.
Он застрелил мальчика. Мальчик был чьим-то любимым сыном. Был гордостью и радостью матери. Надеждой отца.
Йену захотелось взять пистолет, который он положил под сиденье, и застрелиться. Но врач велел ему зажимать рану уже обеими руками, чтобы остановить кровотечение. Если он убьет себя, мальчика этим все равно не вернуть. Его молитвы – не говоря уже о возможностях, которыми он обладал, будучи, богатым и наделенным большой властью графом, – могли все же спасти раненого. Йен поклялся, что сделает все, что сдвинет горы, если понадобится, лишь бы обеспечить своей жертве наилучший уход, самых опытных врачей – все, что потребуется, только бы тот выжил, только бы простил его, Йена.
Сам он никогда себя не простит. Он застрелил мальчика.
– Никакой нюхательной соли, – проворчал врач.
– Мне это и не требуется, – возразил Йен. Видеть кровь было мучительно, но терять сознание он не собирался.
– Я имею в виду мальчика, милорд. Я не стану пытаться привести его в сознание, пока мы не устроим его. Ни к чему, чтобы он мучился еще больше от дорожной тряски.
– Конечно, – сказал Йен, еще больше устыдившись.
Мальчик не пошевелился до тех пор, пока карета не остановилась перед Мэддокс-Хаусом на Гросвенор-сквер. Кучер Джед спрыгнул на землю, как только появился слуга, чтобы подержать тяжело дышащих лошадей, и крикнул груму, что во время состязаний в стрельбе произошел несчастный случай.