Шрифт:
Джоанна Ватцек
ДУЭЛЬ
Перевод с англ. Н. Савиных
Когда Джанин прекращала говорить, то порою, как сейчас, например, казалось, что вместе с речью у нее останавливается и дыхание и она всецело поглощена звуками. Проникающая сквозь толстые стены старого "Вирджиния-хаус" тишина накапливалась в здании и словно спрессовывалась.
– Дорогая, ты точно уверена, что здесь тебе не слишком одиноко?
– в который раз спросил ее Лоренс.
– Нет-нет, со мной все в порядке, - поспешно заверила она, улыбаясь.
– И прекрати, пожалуйста, волноваться.
– И рассудительно добавила: - Мы ведь должны были сюда переехать. Другого места для нас просто-напросто не было, не правда ли? А теперь, когда все деньги потрачены на меня, и думать об этом не стоит. Ты согласен, милый?
– Верно, - согласился Лоренс после короткой паузы, - но я забыл, насколько это место безлюдно. Одно твое слово...
Вместо ответа Джанин отвернулась к окну, ее гибкие, изящные руки покоились на подоконнике. Окно было высокое и круглое и походило на иллюминатор. Через него открывался вид на простирающиеся до самого горизонта леса.
Прошла минута, и Джанин, весело поджав губки, вновь повернулась к мужу.
– Тебе здесь будет хорошо работаться. А я, чтобы не спугнуть возникающие идеи, постараюсь не докучать. Обещаю.
Она грациозно подошла к кухонному столу, где он сидел, отдыхая, и пока супруг продолжал распаковывать вещи, приготовила ужин. Ужин состоял из консервов, но Джанин подала его на великолепном тончайшем фарфоре, а стол предварительно накрыла белоснежной из дамаскина скатертью. Фарфор она распаковала прежде всего, в то время как Лоренс доставал постельное белье и одеяла, заправлял кровать и приводил кухню в рабочее состояние.
Нераскрытые ящики и коробки валялись в столовой по всем углам, но посуда сияла и переливалась золотистыми и пастельными тонами, и Джанин, то и дело обводя ее взглядом, получала неизменное эвдовлетворение.
Этот оттенок роскоши следовал за ней повсюду, он являлся частью ее самой, был неотъемлемым элементом той ауры, что делала ее уникальной и очаровательной женщиной.
Взгляд скользил по стенам, ничем не прикрытым, со стен рассеянно перебегал на такие же голые полы и дальше, дальше, в другие комнаты, где перевезенная из квартиры мебель отзовется вскоре гулким эхом.
В этот час, когда голубые сумерки сползали на запад, в уединенные, тихие долины, смотреть в окна ей не хотелось.
Старый "Вирджиния-хаус" представлял собой все, что осталось от некогда огромного имения "Вирджиния-истэйт". Он перешел к Лоренсу по наследству от отца, поколением ранее занимавшегося разведением чистопородных лошадей и благородно обанкротившегося в истинно джентльменском духе. Окружающие особняк земли были давно уже проданы, осталось лишь само здание да прилегающие к нему непосредственно несколько акров - на них покупателя просто не нашлось бы, ибо "Вирджиния-хаус" располагался слишком уж далеко от ближайших жилых мест. Итак, хозяин дома, находившийся в отлучке с ранних детских лет, наконец вернулся.
За домом, в высокой, густой траве, все еще можно было наткнуться на остатки конюшен и построек для слуг, и нужно было быть осторожным,
По дальней части луга протекал ручей. Пересекали его по незатейливо сколоченному дощатому мостику и пересекали те, кто хотел попасть на вторую из двух разделенных ручьем половин родового кладбища. Надгробия глубоко вросли в землю и в большинстве своем заросли травой и мелким кустарником. С дальней стороны позабытых могильных плит наступал лес.
В вечерней тишине журчание ручья доносилось до раскрытых окон, и они слышали его лучше, чем днем, когда распаковывались.
Лоренс посмотрел на жену, и то ли наклон ее головы, то ли выражение какого-то смутного страха на ее лице заставили его тоже прислушаться к стремительно текущей по камням воде. Он подумал, а вернее, почувствовал, насколько, должно быть, странным и зловещим кажется ей поднимающийся над ручьем туман, к которому он в в детстве так привык и воспринимал не иначе как часть летнего вечера.
– Уедем отсюда сразу же, как появятся деньги, - пообещал он лишенным выражения голосом, прислушиваясь к тишине и затаенному дыханию Джанин.
– Хорошо, милый.
Позднее, лежа в постели и прижимая к себе дрожащее тело, Лоренс спросил:
– Тебе холодно, родная?
– Нет, что ты. С чего ты взял? Просто задремала. Спокойной ночи, дорогой.
– Спокойной ночи, милая.
Перевернувшись на другой бок, Джанин следила, как столбик лунного света крадется по темной комнате, как перемещаются вместе с ним мрачные тени, как он достиг кровати и заполз на покрывало. Испуганно ахнув, она перекатилась обратно под бок к Лоренсу. Ктото очень давно говорил ей, что луна не должна проникать в спальню и светить над спящими.
– Не могу уснуть, - в отчаяньи прошептала она, - закрой окно, Лоренс, умоляю тебя. Пусть луны не будет. Пожалуйста, сделай так, чтобы луны не было!
Моментально проснувшись, Лоренс соскочил на пол и, подойдя к окну, подвесил на крючки для штор свой халат.
– Так лучше, милая?
Джанин облегченно вздохнула:
– Лучше. Гораздо лучше. Спасибо, мой дорогой.
– Сейчас уснешь? Или принести что-нибудь?
– Нет-нет, спасибо. Ты - самый хороший.
– Она тихо засмеялась. Темнота принесла ощущение покоя и безопасности.
– Не стой там, иди ко мне. Дай снова тебя обнять, и мы вместе сладко заснем.
К концу недели все вещи были разложены, шторы и портьеры развешены, мебель стояла на своих местах. Ближайший сосед фермер - жил от них примерно в полутора милях, и Лоренс нанял одного из его сыновей подстригать газоны, а семнадцатилетняя дочь Триза ежедневно приходила убраться и навести порядок. Дважды в неделю они с Джанин отлучались в город за покупками, молоко и почта доставлялись исправно.
Потекла обычная, размеренная жизнь. Лоренс работал, а Джанин держала обещание, не мешала ему и не искала для этого никаких предлогов. Обед она приносила на подносе и оставляла у дверей.