Дракула против Гитлера
Шрифт:
«Чудовищно», заявила Люси.
«Именно. Этот Рейкель — чудовище», сказала Анка, и остальные мрачно кивнули, соглашаясь с ней.
«Да они все чудовища, эти гансы», пробормотал Павел.
«И как нам бороться с чудовищем?», прошептала Люси, с проклятием в голосе. Она стала смотреть на свое вино, словно ища ответа на этот вопрос в его кровавых глубинах.
Ван Хельсинг, который молчал (что было для него нехарактерно) во время перечисления всех этих ужасов и зла, воспринимая это просто как прослушивание урока в школе, глубоко вздохнул, как будто готовясь
«Когда-то давно я уже сражался с одним чудовищем», тихо сказал Ван Хельсинг. «Оно тоже было… грозным, ужасным. И не менее серьезным противником по сравнению с этими зверями».
Я был ошеломлен. И чуть не подавился хлебом с сыром. Неужели он имеет в виду то самое чудовище, о котором подумал и я?
Мы все повернулись и посмотрели на старика. У ахнувшей Люси перехватило дыхание: «Отец… нет».
Отец никогда не рассказывал ей о том, что именно много лет назад привело его в Трансильванию, но Люсиль слышала кое-что об этом, зловещие, шокирующие рассказы, настолько странные и кажущиеся невозможными, что в них трудно было поверить. Она слышала их в детстве, о них шептались в школе, в магазинах и лавках всякий раз, когда люди ее видели, и она иногда слышала обрывки того, о чем они говорили. Само присутствие Люсиль, казалось, побуждало людей заново рассказывать эти легенды.
В ответ она пыталась подтолкнуть отца, даже иногда спровоцировать его на то, чтобы он ей что-нибудь рассказал — хоть что-нибудь — об этой части своей жизни.
Но его молчание на эту тему было абсолютным, и вскоре она научилась больше никогда не поднимать этот вопрос.
Тайна эта со временем выросла из семени в большое темное дерево, бросавшее тень на их счастливую во всех других отношениях жизнь. Когда была еще жива мама, Люси тоже иногда давила на нее, но и та никогда не делилась с ней с какой-либо информацией, присоединяясь к молчанию мужа.
Поэтому Люсиль оставалось лишь собирать все, что можно было, из каких-то обрывков — мельком услышанных деревенских слухов, пересказов с чужих слов и, конечно же, из этого знаменитого романа. Отец получал многочисленные его экземпляры, которые присылали ему и автор, и поклонники книги, некоторые из них просили у него автограф или интервью, но он сжигал их все, до единого, в камине. Она отыскала эту книгу в школьной библиотеке и украла ее с полки. И тайком прочла запретный том, пряча его дома и читая урывками в ванной и при свете лампы под одеялом, как какую-то порнографию.
Ей хотелось задать отцу множество вопросов. Что именно в книге, мифах и сплетнях являлось правдой? Было ли это существо действительно реальным или это лишь преувеличенная версия какого-то сумасшедшего убийцы?
И теперь, когда они покинули ателье, эти вопросы вновь всплыли, к ней вернувшись. Но по дороге домой она ничего не говорила. Харкер, возможно, почувствовав ее настрой, тоже молчал. В голове у нее роилась масса вопросов, и ей казалось, словно она стоит перед каруселью проезжающих мимо нее деревянных
Одно было совершенно точно и ясно. Отец только что в этом признался. Монстр действительно существовал. И этот факт повлиял на это ее решение: она хотела добиться от него ответов, но понимала, что они окрашены мрачным чувством опасности.
«Отец, ты намерен привлечь к нашей борьбе… вампира?»
«Да, намерен».
«Значит, он существует», сказал Харкер.
«Да, существует», ответил ее отец.
«Он не был уничтожен», настойчиво продолжал Харкер. «Как о том говорилось в книге».
«Книга?? Тьфу!», сплюнул Ван Хельсинг.
«Я пойду с тобой», тут же заявила Люсиль.
«Я запрещаю тебе», ответил отец.
«Мне кажется, я уже далеко не в том возрасте, когда ты можешь мне что-то запрещать».
Он ходил из комнаты в комнату, собирая со столов и из ящиков в столах и шкафах различные предметы и бросая их в свой черный саквояж. Люсиль неотступно следовала за ним, продолжая спорить с отцом на каждом шагу. Харкер тихонько тоже пошел за ними, погруженный в собственные размышления.
И так они прошли из гостиной в библиотеку, затем в комнату медицинского осмотра, а оттуда в сарай-пристройку, где стоял станок-верстак ее отца из дерева и металла, на котором он часто возился, мастеря свои изобретения, а потом обратно наверх, в его личные комнаты.
И все это время Ван Хельсинги перебрасывались между собой, словно играя в какой-то словесный теннис, возражениями, которые вращались вокруг одного и того же довода.
«Почему я не могу пойти вместе с тобой?», наконец-то потребовала она от него ответа.
«Потому что это очень опасно», сказал ее отец, кладя свое зеркало для бритья в свой медицинский чемоданчик.
«Опаснее немецкой пули?», спросила она.
«Безусловно», ответил он и стал собирать все другие зеркала, которые ему удалось найти. Она вместе с Харкером ходила за ним по пятам из комнаты в комнату, и они двое были похожи на двух щенков, плетущихся вслед за матерью.
«Тем более это причина, чтобы я тебя сопровождала», сказала она.
«Прости, Люсиль, но нет».
Одно зеркало было слишком большим и не поместилось в его чемоданчик, и он положил его на пол. К ее изумлению, он растоптал стекло, разбив его на кусочки.
Оно принадлежало ее маме, и они считали его чем-то неприкосновенным, священным. По крайней мере, до этой самой минуты. Он наклонился и осторожно собрал осколки, положил их в чемоданчик, пробормотав про себя: «Прости, Люба, мне так жаль, но я уверен, ты поймешь меня». Харкер опустился на колени и помог собрать разбитое зеркало.
«Тебе меня не остановить». Она встала перед отцом, перекрыв ему дверь. «Я давно уже взрослая».
Он выпрямился, и они встали друг перед другом, оба одинаково упрямые из-за родственной крови, и ни один не был готов уступить другому.