Дождь
Шрифт:
– Я бы дал тебе пиджак, но я его не ношу, - усмехнулся он. – Погоди, - он убежал за угол здания, я слышала оттуда гудение автомата. Он вернулся и протянул мне горячую банку кофе с молоком. Я вдыхала сладкий пар, обожгла с первым глотком язык. Жар спустился по моему горлу, согревая меня изнутри.
– Спасибо, - сказала я. – Но тебе не стоит оставаться.
– Знаю, - улыбнулся он. – Но я хочу быть с тобой, даже если ты при этом ждешь его, - он указал рукой с кофе в сторону
– Джун, - сказала я.
– Знаю. Я жалок.
– Нет. Я…
Машина примчалась к парковке, напугав нас, сидевших в тишине. С пассажирского сидения вышел мужчина, и я сначала задумалась, кто тогда рулил. А потом я вспомнила, что в Японии в машинах руль справа. Словно в отражении, когда-то я даже не подумала бы, что такое возможно.
Это был отец Томо, взрослая версия сына. Он был в отлично сидящем костюме с темным галстуком, темные волосы были зачесаны назад, на лице не было эмоций. Он гордо прошел по ступенькам, словно он шел на важную встречу, а не забирал сына из участка. Мне почти было его жалко, но я знала, что это не вина Томо. Его отец тоже должен это понимать. Он знал, кем был Томо.
Он прошел мимо нас, не узнав меня в темноте, и вошел в участок. Я поднялась на ноги, поспешив к закрывающейся двери. Она была стеклянной, можно было легко увидеть, что происходит внутри.
Отец Томо остановился у стола и заговорил с человеком, что записывал важные сведения. Он подождал. Они вели Томохиро. Я ощутила облегчение. Он уйдет домой.
Томо появился из бокового коридора, его вела женщина, он был в наручниках. Из-за этого вида мое сердце сжалось. Женщина сняла с него наручники, он вытянул руки, потирая пальцами запястья. Спина его оставалась темной от высохших чернил, напоминавших силуэт крыльев. Я надеялась, что дальше чернила не зайдут. Это ведь похоже на кровь? Впрочем, крошечные крылья можно было принять за отпечатки рук. Наверное.
Отец Томохиро подошел к сыну. Сначала я подумала, что он обнимет его, но я ошиблась. Он замахнулся и изо всех сил ударил Томохиро по лицу, я даже сквозь дверь услышала звук. Томо скривился от удара, его голова опустилась, он смотрел в пол. Я резко втянула ледяной воздух, банка с кофе обжигала пальцы.
– Кем ты себя возомнил? – вопил его отец. – Вот так меня унизить! Доставить остальным проблемы! Что с тобой такое, Хиро?
Я думала, что полиция его остановит. Нельзя ведь бить ребенка по лицу в участке? Но они ничего не делали. Отец Томо низко поклонился, его лицо пылало, словно это его ударили по лицу.
– Моши вакэ гозаймасэн, - прокричал он, я узнала самую вежливую форму извинения. Он схватил Томохиро за руку и заставил его поклониться. Томо сперва ничего не сказал, отец шлепнул его по затылку.
Я скривилась, Томо вскинул руку, чтобы потереть ушиб,
– Немедленно извинись! – прикрикнул отец, и Томо наклонился вперед, его лицо было испещрено синими и черными синяками, свежий след появился на его щеке, шишка, наверняка, возникла на голове. Я видела, как движутся его губы, но не слышала его сквозь дверь. Он извинился. Я знала.
– Уже поздно, - сказал полицейский. – Заберите его домой, ему нужен отдых.
Его отец быстро поклонился и повернулся к двери. Мы с Джуном попятились, а он вышел с красным лицом.
Томохиро шел следом. Я ощутила запах пота и засохшей крови, запах спертого воздуха в участке. Я знала, что его кожа теплая, я хотела коснуться синяков на его лице. Я хотела скользнуть по ним пальцами, желая, чтобы они исчезли. Томохиро бегло взглянул на меня и отвел взгляд.
– Томо, - сказала я, но он прошел мимо меня и Джуна, следуя по ступенькам за отцом. Он сел на водительское кресло – то есть, там было пассажирское – и машина ожила, вспыхнули фары, напоминая призрачно-белых кои, которых нарисовал Томо.
Джун коснулся пальцами моего локтя, и я была ему благодарна, потому что могла вот-вот рухнуть.
Я словно что-то потеряла, словно что-то сбежало из моей души.
А напротив нас кленовый лист сорвался с дерева и упал в холодный мрачный ров, кружась на поверхности воды.
<p align="right">
Добравшись домой, я позвонила Томо, но его кейтай был выключен. Я позвонила ему на домашний, но тут же отключилась, испугавшись, что его отец возьмет трубку.
Я не могла никак перестать думать о том, как его отец ударил его, забыть этот звук, забыть, как вены проступили на шее его отца, когда он кричал.
А Томо никак не защищался. Он только смотрел в пол, словно ничего уже не имело значения. Словно он был таким же потерянным, как и я.
Когда все начало рушиться? Я думала, что вернулась для того, чтобы все наладить, но казалось, что все превратилось в песок в моих руках и ускользало сквозь пальцы.
Я села за стол и вытащила тетрадку с кандзи. Может, все и рушится, но я не могла забросить учебу. Я не могла перевестись в международную школу, я не могла покинуть Японию. Я переписывала снова и снова кандзи, пока не заболела рука.
Я записывала имена, сверяясь с иероглифами по словарю, когда возникали трудности.