Дойти до горизонта
Шрифт:
Мы уже идем на восток, невольно повторяя повороты береговой линии. Если сейчас не встретится пролив, мы неминуемо по широкой, плавной дуге развернемся в противоположную сторону. Потащим плот туда, откуда пришли. Я постоянно слежу за компасом. Когда курсовой угол станет зашкаливать за девяносто градусов, придется втыкаться в берег. Выхода нет. А дальше… Даже прогнозировать не хочется.
Медленно плывет перед глазами панорама берегов. Вот холм у самой кромки воды, но за ним не пролив, а лишь глубокий мелководный залив. Коса, далеко вклинившаяся в море, и вновь берег. Низина, напоминающая
«Уже восемьдесят пять! Мы идем назад! Еще немного, — тяну я с принятием решения, — за тем мысом причалим к берегу».
Татьяна с Сергеем не видят компаса и еще не знают, что все кончено. Они еще стараются, налегают на трубы каркаса, хотя это лишено смысла. За мысом ничего не меняется. Берег. Берег. Берег.
Мне хочется сорваться — зарыдать в голос, не стесняясь слез. Или заорать, напрягая глотку, зажмурив глаза, грозя сжатыми кулаками небу. Не выбирать выражения, все равно меня некому осудить. Татьяна с Сергеем не в счет. Их, как и меня, можно считать, уже нет. Мы — мертвецы, а мертвецам вежливость не пристала.
Почему судьба так жестока? Если суждено было погибнуть здесь, на Аральском море, к чему такие измывательства? Может быть, кончить проще, например, утопить в море, не заставляя проходить через семисуточную пытку волока. Так было бы честнее. Подлая баба-фортуна! Почему она так несправедливо распределяет стороны своей фигуры? Почему я должен загнуться здесь, в неполные двадцать три года, а кто-то дожить до глубокой старости, ублажая свое дряхлое тело всеми доступными удовольствиями. Не хочу так! Не хочу!
Кажется, это уже истерика — вовремя понял я. Не дело! Такие резкие перепады настроения! От безразличия — к надежде, от надежды — к отчаянию. Надо взять себя в руки. Распущенность. Эмоции еще никому пользы не приносили. Думал, что смирился в последние дни с возможностью рокового конца, и вдруг такая вспышка.
Все, встаем! Сколько можно мучить себя глупыми иллюзиями, а тело изматывающей работой. Разом опускаю корму. Плот тормозится. Сергей вопросительно оборачивается. Объясняю.
— Дальше двигаться бессмысленно, мы завершили полукруг и возвращаемся обратно.
В подтверждение показываю компас. Градусная шкала красноречивее слов.
Бросаем плот, как есть, — не якорим его, не подтаскиваем к земле. Заплетаясь ногами, не столько от усталости, сколько от отчаяния, бредем к берегу. Теперь нам все равно — унесет плот или нет. Неделю мы тащили груду железа, выматывая силы. Для чего?
Наверное, больше часа лежим на песке, отвернувшись друг от друга, ничего не предпринимая, ни о чем не говоря. Готовились к худшему, были почти уверены в таком исходе, а на поверку оказались слабы. Ручки подняли. Мы же еще дышим! Существуем! Нельзя продавать свою жизнь по дешевке, как траченную молью шубу.
— Врешь! — озлобленно шепчу, обращаясь то ли к острову, то ли к злобствующей судьбе, то ли к самой старухе с косой. — Ты нас на блюдечке в расфасованном виде не получишь. Мы клиенты беспокойные!
Ловлю на себе странный взгляд Салифанова. Что он хочет, удивляюсь я. Может, ему плохо? Уголки рта Салифанова медленно, как две стрелки, ползут
— Ты чего? — не на шутку пугаюсь я.
Зная, что потребление морской воды первым делом бьет по психике, давно ожидал признаков начавшихся нервных расстройств в ком-нибудь из нас.
— Если бы мы ушли с Барсака чуть позже, если бы выбрали курс на сотую долю градуса больше или меньше, или в первый день на острове пошли в другую сторону, всего этого бы, — Сергей обвел головой вокруг, — не случилось. Калейдоскоп нелепостей! Какой-то проклятый рок! — Он с силой ударил в песок ладонью. — Глупо до смешного!
Салифанов вновь затрясся в беззвучном смехе. Его тоже мучил вопрос — почему все происходило так, а не иначе? Кто ответствен за миллионы случайностей, планомерно вовлекших нас в безвыходную ситуацию? Одно цеплялось за другое, напоминая цепную реакцию. Не вовремя отплыли, неверно рассчитали курс, во время какой-то ночной вахты, может, на несколько минут упустили руль, пошли не в ту сторону… Случайно, случайно, случайно… Из тысячи причин достаточно было устранить любую одну — и трагическая цепочка распалась бы.
— Что будем делать, кеп? — перестал смеяться Сергей.
— Искать самое узкое место на острове, демонтировать плот, готовить сигнальные костры, — повторял я старую программу.
Сейчас я почти не верил в ее исполнение. Но мы были обязаны что-то предпринять. Бездействие губит раньше самой изматывающей работы.
Для начала необходимо было запастись дровами. Дистилляторы — а мы планировали запустить в работу сразу три-четыре, — сигнальные костры требовали огромного количества топлива. Как обычно, разбрелись в разные стороны. Пустыня не тайга — на каждом шагу сушина не валяется. Иногда полкилометра можно пройти и не наткнуться даже на веточку, годную для костра. Кое-где насобирав хворост, обвязал его веревкой и волоком по песку тащу за собой. Придется сделать не меньше десяти ходок. Через каждые пятьдесят-шестьдесят метров успокаиваю бешено колотящееся в груди сердце. Совершенно неожиданно откуда-то сбоку выскочил Сергей.
— Брось дрова! — издалека заорал он, выписывая руками немыслимые фигуры.
Я в недоумении остановился.
— Есть проход! Я же говорил! — он с силой выдернул из моих рук конец веревки, отшвырнул ее в сторону.
У меня наступила непонятная заторможенность. Я не мог перенастроиться, не мог понять, о чем он толкует. Снова потянулся к дровам.
— Да оставь ты эти палки! — раздраженно закричал Салифанов. — Проход там! Понимаешь! — Он затряс меня за плечо.
— Проход? — неуверенно переспросил я.
— Пошли, пошли, — торопил меня Сергей. Он заметно ожил, даже в движениях появилась какая-то порывистость. Длинными шагами, часто оглядываясь, подгоняя меня, он шел впереди. Мне все еще не верилось в избавление. Переход от безысходности к радости был слишком резок.
— Двести метров не дотащились, — на ходу делился Сергей, — пролив узкий, но нам хватит. Полчаса, максимум час — и выйдем в море. Все, Андрюха, отмаялись! — от избытка чувств он, остановившись, ткнул меня кулаком под ребра.