Дот
Шрифт:
— Беру.
— Позволь — сниму медали…
Их было много.
Барца отстегивал медали неторопливо. Давно он их не видел… Давно забыл о них… Давно забыл — за что получал каждую… Теперь что-то вспоминалось, но эти обрывки были не из сердца — из головы. Можно было и оставить, как есть. Куда б их дел капрал — какая разница? Уж точно бы не выбросил…
— А с чего ты решил, батя, что я не проживу с твое? — спросил Тимофей.
Это была реакция на слова Барцы «дожил бы до моих лет». Все же не вытерпел капрал… Барца усмехнулся, кивнул на Залогина и Ромку:
—
— А с ними, думаешь, убьют?
— Это уж как Господь рассудит. Только куда ж вам таким уберечься…
Тимофей застегнул мундир, аккуратно сложил и взял под мышку остатки своей гимнастерки. Опять шевельнул плечами; в спине была забытая за прошедшие сутки свобода и легкость.
— Не могу, батя. Я за них в ответе. Если б еще пеши были… Но тогда б и они никуда не ушли.
— Твоя воля, капрал. Небось, германец меня не тронет. А ты на молочке как грибок бы поднялся…
— Сдаст он тебя, Тима, — сказал Ромка, торопливо дожевывая борщ на старом сале. — Это как дважды два. Сдаст, чтобы показать, что он свой. А может — в расчете, что немцы из благодарности прирежут пару соток к его огороду…
— Заткнись! — резко оборвал Тимофей. — Кончай хлебать — и марш к мотоциклу.
— Это что же, — обиделся Ромка, — из-за того, что я назвал вещи своими именами, теперь я не имею права спокойно доесть последние три ложки?
— Красноармеец Страшных!.. — Ромка вскочил. — Выполняй приказ!
— Есть, выполнять приказ.
Страшных исчез.
— Не обижайся на него, батя, — сказал Тимофей. — Он не злой. Это у него натура такая: сперва сделает — или скажет — и только потом думает: а что ж я такое сказал…
Барца кивнул: понимаю. Но услышать слова Тимофея было ему приятно. Барца вспомнил свое первое впечатление о сержанте. Хотя и простой парень… Ну и что же, что простой? Ведь подумалось же тогда: мне бы такого зятя…
Барца похлопал Тимофея по плечу, рука скользнула по рукаву мундира, задержалась на нем… Нет, прошлое не умерло. И хорошо, что не умерло. Только бы не мешало жить…
— Уже жалеешь, что отдал куртку? — добродушно усмехнулся Тимофей. — Могу снять. — Нахлынувшее прошлое помешало Барце ответить, и он только отрицательно качнул головой. — Да ты не тужи о ней! Верну.
— Не понял… Каким образом?
— А ты посчитай сам. С такой дыркой — как у меня — из госпиталя быстро не выпишут. Уж неделю продержат наверняка. Сразу после этого — по их мнению — я пока в строевую не буду годиться. А наши уйдут уже далеко — в Польшу, в Венгрию; смотря по тому, как немец будет упираться. Для начальства проблема: куда меня деть? Ответ напрашивается: пока не восстановлюсь — на место прежней службы, формировать мою родную заставу. Так что скоро жди меня в гости…
Тимофей опять почувствовал слабость. Слабость была пока только в ногах, но Тимофей уже знал, что сейчас все тело станет ватным, и тогда не останется сил даже не то, чтобы держать глаза открытыми. Присесть… нет — лечь и закрыть глаза… и отключиться хотя бы на несколько секунд…
—
Тимофей постарался произнести это как можно тверже, но язык плохо слушался, фраза растянулась; целиком она уже не вмещалась в сознании; возможно, последние буквы вообще куда-то делись…
Барца внимательно смотрел ему в глаза.
— Ты присядь, капрал, присядь на минутку…
Барца крепко взял его за предплечья, подвел к стулу, усадил. Последнее, что Тимофей услышал — но уже не осмыслил — были слова Барцы: «Держи его крепче, хлопец; да-да, под мышки…»
Очнувшись, Тимофей не сразу сообразил, где он. Беленый потолок; давно не беленый: кое-где известка осыпалась до прежней желтизны, и в углу серовато от рваной паутины. Беленая стена. Выцветшая литография в латунной рамке. На литографии западный город: крутые черепичные крыши, высокие шпили. Польша? Похоже — но не Польша: у поляков все как бы мягче… более живое…
Теперь Тимофей понял, что лежит на лавке, и вспомнил, что он у Барцы. Повернул голову. Барца сидел рядом на стуле. Ни Залогина, ни Ромки…
— Где ребята?
— Пошли за лопатами. Вашего товарища хоронить.
— Задержи их.
— Да ты не волнуйся, капрал. Похоронят — и вернутся.
— Я не волнуюсь. Я должен быть при этом.
Барца неодобрительно покачал головой, тяжело поднялся, подошел к окну, толкнул его. Створки распахнулись. Очевидно, пограничники сразу обратили на это внимание, потому что Барца только махнул им рукой — мол, зайдите, — и возвратился на место. Сказал:
— Твоя слабость не от раны, капрал. От потери крови.
— Я знаю.
— А дефицит крови ни за три дня, ни даже за неделю не восстановится. Это долгий процесс. По себе знаю: меня не раз дырявили.
— Ты неплохо сохранился.
— Если бы госпиталь был рядом… — Барца не скрывал, что колеблется, стоит ли быть откровенным. Наконец решился. — Ты можешь спокойно выслушать мнение старого вояки?
— Говори.
— Ты всего лишь капрал; и воевал всего один день. А я гнил в окопах четыре года, дослужился до капитана, и мне видней, что такое война. Уточню: мне видней, что такое война Германии против России. Потому что я воевал на стороне германцев против вас, против русских.
— Это понятно, — спокойно сказал Тимофей.
— Так вот, капрал: я знаю, что Россию победить невозможно. Только свое слово она скажет не завтра… и может быть вообще не скоро… У вас национальная традиция — отступать до Москвы…
— Хватит, — сказал Тимофей. — Тебе повезло, что Ромка этого не слышал. Помоги подняться.
Пограничники вошли и стали возле двери. Каждое их движение и даже неподвижность была иной, чем час назад. Великое дело — накормить мужика… Ромка смолил здоровенную самокрутку. Сообразил, подошел к Тимофею: «Попробуй. Я такого табака еще не курил…» Тимофей втянул чуть-чуть… Дым был сладковатый; он мягко обволакивал полости рта и носа, и легкие заполнял неслышно, как пух. Тимофей втянул полной грудью… нет, не то… не продирает… Но поймал выжидательный взгляд Барцы — и поощрительно кивнул: — Умеешь…