Дом
Шрифт:
— …Ох, это ты?
Стефан трясет головой, переворачивается на другой бок и мямлит что-то тоном вновь проваливающегося в сон человека:
— Что ты делала? Ты ледяная.
— Ничего. Я выходила погулять ненадолго.
— Ты с ума сошла. Ложись спать.
Отметьте, возможно, именно эти слова он сказал бы мне в свои тридцать. Я нахожу место на согретых им простынях, держа свои холодные конечности подальше от него. Вся моя наивная нежность уплывает в глубины сознания. На меня вновь находит ощущение, что я лежу подле друга семьи, который поздно спохватился, и не смог забронировать номер в отеле, и в конце концов более или менее добровольно согласился остаться на ночь у меня.
«Солнце светит
Солнце светит слабо, будто смущенно. Мы со Стефаном прогуливаемся по Данцигерштрассе. Из-за снега прогулка выдается не из легких, и у нее, к тому же, нет цели. Я, кстати, не знаю, где мы очутимся через пятьсот метров. Однако Стефан, кажется, не придает этому большого значения, настолько он рад снегу, которого не видел уже давным-давно. До этого, когда мы поднимались по Каштаниеналлее, я видела, как он улыбается без всякой причины, а еще ему понравились пирог, съеденный на завтрак, и магазины. И он одарил меня королевской почестью, нарушив молчание, которое, оказывается, и не было таким уж неловким: «Честное слово, я мог бы тут жить», — хотя я ни о чем у него не спрашивала.
Помешать ему в этом, кроме его работы, могла бы, наверное, еще и берлинская погода. Слишком холодно здесь для него.
— Да, но посмотри, как красив город, запорошенный снегом.
— Действительно, — спокойно соглашается он, мечтая и разглядывая здания, которые солнце и снег делают похожими на драгоценности. — А вот в Лондоне…
Тут между нами исподтишка протискивается симпатичная девушка, разделяя нашу пару надвое. Она закутана в пальто из меха, добавляющее ее духам привкус влажной шерсти. Девушка смотрит на него, на этого храброго отца семейства в сопровождении дочурки, таким горящим взглядом, что Стефан даже оборачивается. Я бы, может, и обиделась, если бы на ней не были надеты ботфорты искрящегося белого цвета. Белее самого снега, они будто были задуманы для уличных приставаний в зимнее время.
— Ну вот и оно — то, чего нет в Лондоне.
— Красивых девушек?
— «Нет, тупица. Проституток.
— Это была проститутка?
Стефан оборачивается снова, и на этот раз упрямее, не в состоянии поверить, что эта девушка с походкой студентки может быть куртизанкой, пусть даже вот так обутая. А самое главное, удивленный, что она может прогуливаться вот так безмятежно, вовсе не беспокоясь о возможности случайной встречи со стражами правопорядка.
— Но… Здесь это легально?
— Тут все легально: проституция, бордели, эскорт…
— Ну надо же, просто рай!
Взгляд Стефана оживился от внезапного восхищения или настолько же внезапного аппетита, и он провожает девушку глазами до Шёнхаузер-аллее. Именно в этот его взгляд влюбилась когда-то и я. В этот взгляд, которым он одарил меня в первый день нашего знакомства, после того как мы пожали друг другу руки. Удаляясь, я обернулась назад с целью оценить эффект, произведенный моей юбкой на этого слишком взрослого для меня мужчину, — и это был тот самый взгляд. И раз уж мне нравится думать, что этот знак внимания не предназначен исключительно для профессионалок, я прихожу к выводу, что таким образом он смотрит на всех представительниц женского пола, сочетающих в себе развязность и провокацию. На ходячие символы желания, умиротворенные своим всемогуществом и презирающие толпу, преклонившую пред ними колени. Значит, я тоже выглядела так в его глазах до тех пор, пока мой лиризм не развязал мне язык и не побудил проявлять инициативу. Чем ближе мы становились, тем меньше во мне было блеска.
Меня несказанно впечатлил этот почти непристойный взгляд, который никто, кроме меня, не смог бы ни заметить, ни наделить смыслом. От него сегодня осталось только ясное как наяву воспоминание о жаре и необходимости уносить ноги, да побыстрей, пока эффект от моего появления не померк. Теперь
— Как ты думаешь, она побрита? — вставляю я немного лицемерно, так что он тотчас отмечает это и бубнит в ответ:
— Ты ревнуешь?
— Ревную? Я скорее заинтригована.
В этот момент мы находимся в самом сердце территории беззакония — в плохо освещенной части Пренцлауер-Берг, — чуть в стороне от того места, где проститутки уже начали предлагать свои услуги.
— Так было и на некоторых улицах Парижа двадцать лет назад, — замечает Стефан.
— Куда, думаешь, они идут со своими клиентами?
— Без понятия. В машины? Может быть, у них есть маленькие дешевые квартирки.
Среди них замечаю полную брюнетку, ну очень толстую, втиснувшую себя в корсет. От вида ее телес, выступающих сверху и снизу зажатой талии, меня переполняют страх и веселье. Она мимоходом бросает на Стефана взгляд, зазывной и пренебрежительный одновременно, задерживает внимание на нем не более секунды, а потом снова возвращается к своей целевой аудитории, которая, как я думаю, находится в конце этой улицы и в начале следующей, — какой-то из тысячи мужчин согласится сделать передышку в тепле. Даже не знаю, увидела ли она Стефана по-настоящему. Кто знает, может быть, люди вроде него, которые лишь смотрят, проходя мимо (неважно, с какой настойчивостью они глазеют), спустя какое-то время сливаются в недружелюбную и насмешливую толпу. Толпу, состоящую из людей, которые были бы не против, но не могут себе позволить, которым хотелось бы, но они не осмеливаются, и тех, кому и не хочется, но они все же возбуждаются по дороге домой. Эта толпа не заплатит ни цента за то, что пожирает ее глазами, пусть она и творит чудеса, будучи одновременно укутанной побольше моего и более голой, чем какая-либо статуя. Стиснутая корсетом, натянутым поверх расстегнутого пуховика, вот так она предлагает себя.
— Почему ты никогда не посещал бордель?
— Я никогда не испытывал необходимости идти туда.
— Разве дело в необходимости?
— Скажем, что мне никогда не нужно было платить женщинам. Ты наслышана о моей жадности.
— Значит, все дело в деньгах? Только не говори, что дело именно в них.
— С какой стати я стал бы платить проституткам, если могу найти девушку, которая захочет меня бесплатно?
— Ай, Стефан!.. Ну, не знаю, ради поэзии?
— Меня не особенно возбуждает идея спать с девушкой, когда я знаю, что она согласилась, потому что я заплатил. Если бы ты была мужчиной, ты бы поняла, о чем я.
Я прыскаю от смеха, и от моей нынешней навязчивой мысли мне мерещится, что одна из проституток — миниатюрная блондинка, что смотрит на нас — улыбается мне в ответ.
— Если бы я была мужчиной? Дорогой, если бы я была мужчиной, я не дала бы им выпустить себя из рук.
— Это ты так думаешь.
— Ну ладно, может, не тем, что стоят на улице. Я бы пошла в бордель. Ты не находишь это чудесным? Даже не ходить туда, а просто иметь такую возможность. Представляешь, идешь ты на работу, и тебе вдруг хочется потрахаться, а на твоем пути стоит небольшой бордель, а в нем — пятнадцать хорошеньких девушек, которые…