Дом
Шрифт:
Следом за каретой мчалось семь или восемь крупных волков; перепуганной Жаннет они показались просто огромными. Самый большой бежал впереди; это был великолепный зверь с шерстью редкого серебристого оттенка. Его глаза светились в темноте, что вообще-то обычно для животных этого вида, но Жаннет почудилось, что в них сверкает адский огонь. Преследователи мчались совершенно бесшумно, как призраки, и расстояние между ними и потенциальными жертвами, несмотря на бешеный бег коней, с каждой минутой сокращалось. Леруа уже не пытался управлять лошадьми; он сидел, вцепившись в поводья и уставясь в
Раздался глухой треск, и карета, лишившаяся колеса, рывком завалилась на бок. Дверца распахнулась, и Жаннет, не успев ни за что зацепиться, вывалилась на дорогу. Обезумевшие лошади тащили опрокинувшийся экипаж дальше.
Когда Жаннет пришла в себя после падения, она увидела волков, обступивших ее полукругом. Вожак втянул носом воздух и обнажил клыки, тускло блеснувшие в свете звезд. Жаннет почувствовала, как волосы шевелятся у нее на голове; парализованная ужасом, она не могла сопротивляться, не могла кричать — она лишь смотрела на медленно приближавшегося зверя…
— Мне очень жаль, мосье Дюбуа, — говорил инспектор Леблан, — но вам придется принять участие в опознании. Тело сильно обезображено…
— Да, — сказал Дюбуа, отрешенно глядя перед собой, — да, конечно. Немного помолчав, он спросил: — А что, Леруа уцелел?
— Вряд ли это можно назвать так, — ответил инспектор. — Его нашли возле обломков кареты. Хищники его не тронули, но пережитое пагубно отразилось на нем… Он сидел, совершенно седой, тупо уставясь в одну точку; в таком состоянии он пребывает и теперь. Бедняга лишился рассудка.
— Кажется, все это не очень согласуется с вашей гипотезой о мстителе,
— угрюмо заметил Дюбуа. — Не будете же вы утверждать, что это были дрессированные волки?
— Да, это звучало бы нелепо… Волки вообще не поддаются дрессировке. Хотя, с другой стороны, существуют породы собак, очень похожие на волков. Да и нападение стаи на экипаж в это время года настолько необычно… И вели они себя скорее по-собачьи: загрызли жертву, но не сожрали ее. К тому же, колесо: почему оно вдруг отвалилось? Возможно, случайность… а возможно, ось была подпилена. Осмотр не позволяет сказать однозначно.
— Значит, вы не отказываетесь от вашей идеи? — удивился Дюбуа.
— Не знаю, мосье Дюбуа; просто не знаю. Если это преступление, то дьявольски, просто невероятно хитрое и сложное; если же нет, то это невероятная цепь совпадений. Приходится выбирать между двумя невероятностями. Ну, вы готовы? Доктор ждет нас.
Когда с тяжелыми формальностями было покончено, Клавье выразил желание поговорить с Дюбуа. Тот отрешенно кивнул.
Некоторое время оба молчали.
— Она была очень дорога вам? — нарушил, наконец, тишину доктор.
— Да… наверное, да, — ответил предприниматель, — хотя раньше я никогда не думал об этом.
— Теперь вы уедете?
— Нет! — скрипнул зубами Дюбуа. — Именно теперь я ни за что не уеду! Никому на свете не удастся выгнать меня из моего дома!
— Извините меня, мосье, но это приобретает характер навязчивой идеи. Разумеется, то, что вам пришлось пережить…
— Увольте меня, доктор, от этой чепухи! Я рассуждаю
— Леблан по-прежнему считает, что мы имеем дело с заурядным преступником?
— Не с заурядным; впрочем, он ни в чем не уверен. Он допускает, что в последней трагедии в роли убийц выступили собаки.
— Насколько я могу судить, это были волки.
— А почему… почему они ее не съели?
— Ну, тут возможно очень простое объяснение. У волков чувствительное обоняние; запах духов мог отбить им аппетит. Извините меня за такие подробности…
— Напротив, вы меня успокоили. Теперь я точно знаю, что мы имеем дело только с совпадениями.
— Видите ли, мосье Дюбуа… как раз об этом я хотел с вами поговорить. Как и Леблан, я не верю в слишком большое количество совпадений… но в данном случае я сомневаюсь, что все это мог устроить обычный человек.
— Тогда кто же? — усмехнулся Дюбуа. — Разгневанный призрак графа же Монтре?
— Вы напрасно так несерьезно к этому относитесь.
— Доктор?! — Дюбуа в удивлении уставился на собеседника. — Не хотите же вы сказать, что верите в подобную чушь?! Вы, человек науки!
— Да, разумеется, мы живем в девятнадцатом веке, когда кажется, что в храме науки осталось уложить лишь несколько кирпичей… Но это поверхностный взгляд. Боюсь, что выстроенное нами здание — всего лишь вход в будущий храм. В сущности, мы еще почти ничего не знаем о фундаментальных вещах: о жизни, о смерти. Принято считать, что человек — это машина: сердце — мотор, желудок — топка, руки и ноги — рычаги, и так далее. Но тогда почему мы не можем собрать эту машину из отдельных деталей? Почему, раз остановившись, она не может быть запущена заново, хотя бы причина остановки и была устранена?
— Очевидно, детали без работы мгновенно портятся, только и всего, — раздраженно ответил Дюбуа.
— Но почему это происходит? Отчего сложные и многообразные химические процессы жизни быстро и необратимо сменяются химическими процессами разложения? Отчего повреждение мозга обращает в косную гниющую протоплазму абсолютно здоровый организм? Сердце ведь обладает собственной нервной системой; оно не нуждается в командах мозга. Теоретически тело могло бы жить без головы, как живет оно без ноги или руки, однако этого не происходит.
— Убежден, что наука отыщет ответы на эти вопросы.
— Я тоже убежден в этом; но откуда мы знаем, каковы будут эти ответы? Почему не допустить, что существует некая субстанция, назовем ее душой или разумом, которая связана с телом, но способна покинуть его? А если эта субстанция взаимодействует с собственным телом, то она может взаимодействовать и с другими объектами материального мира.
— Право, доктор, вы меня разочаровали. Вы думаете, что достаточно вместо «привидение» сказать «субстанция», и средневековые бредни обратятся в научную гипотезу? Нет, доктор. В своей жизни я не сталкивался ни с чем, что нельзя было бы объяснить рационально, и не встречал достойных внимания упоминаний о чем-нибудь подобном.