Дом проблем
Шрифт:
— Как нет? — чуть не подскочил Мастаев.
— Вот так. Все тихо и просто. Вчера ночью в Беловежской пуще три богатыря капитулировали перед Западом. Расписались.
— То-то утром гимн не звучал, — вслух свою мысль высказал Ваха. — Кто бы мог в это поверить, сказать?!
— Да, — подтвердила Зинаида Анатольевна, повернулась к «больному», а Мастаев, пытаясь сквозь линзы заглянуть в ее покрасневшие глаза, тихо спросил:
— А надо мной суд будет?
— Какой суд?! — возмутилась Зинаида Анатольевна, чуть подумав: — Хотя страна и власть большевиков вроде уже
Мастаев опустил взгляд. После паузы доктор торопливо ушла. Вернулась после завтрака.
— Слушайте меня, — негромко говорила она, перейдя официально на «вы», — вы побывали в нравственно-исправительной комнате, в ледяной бане. Там все туберкулезной палочкой кишит. Мы даем вам таблетки и витамины, а вы их в унитаз.
— Как вы узнали?
— Только что там была, видела, — она украдкой посмотрела в сторону двери и почти шепотом, — после обеда для осмотра я поведу тебя в рентген-кабинет. Отлучусь на пять минут. В смежной комнате телефон, звони, куда хочешь. А это адрес и название нашего учреждения. Запомни и записку уничтожь. Все, что могу.
В поисках спасения лихорадочно заработала мысль. Первым Ваха вспомнил тех, кто его спас в прошлый раз: с Кнышем связь всегда была односторонней. Деревяко Галина. Теперь депутат Верховного Совета России, да еще вроде замужем за Русланом Дибировым. Еще подумал о президенте-генерале. Да все это бесполезные мысли, потому что он помнит многое из Ленина, а вот номера телефонов — всего три: более и дел не было.
Первым делом он позвонил матери. Она сразу по голосу поняла, что с ним что-то неладное, а Ваха врал:
— Я был простужен, еще горло побаливает, поэтому голос такой. А так, все нормально, не волнуйся, скоро приеду домой, — и Ваха сам положил трубку.
Следом он набрал родное издательство «Грозненский рабочий»: Самохвалов мог найти Кныша, либо Деревяко и президенту позвонить. Но там никто не отвечал. Из отведенных пяти минут, как представлял Ваха, оставалось совсем мало, и еще один номер он помнил всегда — Мария!
На его счастье, она подняла трубку, а он, как всегда с ней, заика, даже поздороваться не может, но она догадалась:
— Ваха, что с тобой? Говори!
— З-з-запиши адрес. Скажи Руслану и Гале Деревяко. Я… — связь прервалась.
Тут же появилась Зинаида Анатольевна, натянуто-встревоженная, бледная, с красными пятнами на шее.
— Иди в палату, — прошептала она, а он даже спасибо не сказал.
Остаток дня Ваха не находил себе покоя. Конечно, он был рад даже минутному общению. А что Мария сможет сделать? Да главное в ином. Кто-то уже знает, где он. И если это то государство, в котором он жил до сих пор, то, согласно большевистской теории, и что существеннее — практики, все под бдительным контролем, — обязательно последуют репрессии, и ладно, что с ним, Зинаиду Анатольевну из-за него накажут гораздо жестче.
К вечеру он ждал шприц и нравственно-исправительную комнату, а появилась злая, всегда хмурая сестра-хозяйка. Она-то все и прояснила:
— Кругом предатели. И Горбачев, и Ельцин — все предатели, — как бы про
— А какой праздник? — не удержался Мастаев.
— День чекиста. Все от горя напились, бдительности и контроля нет, а вы уже почувствовали свободу.
— Какая же у меня свобода? — возмутился было Мастаев.
— Тебя, дурака, бесплатно лечат, кормят, в тепле содержат. Я после тебя говно убираю, а ты, а вы все. У-у, неблагодарные скоты!! И надо же именем Ленина тебя назвать, — она презрительно ткнула веником в его сторону.
— У меня есть свое имя, — только это посмел сказать Ваха, а она еще громче:
— Молчи! Знаем мы ваши жидовские имена. Не выйдет! Ваша плебейская революция не пройдет. Мы еще поборемся, мы еще отстоим завоевания Ленина и Октября! — с этими словами она с грохотом хлопнула дверью и повернула ключ.
Не было ужина и вечерних лекарств, и Мастаев уже дрожал, понимая, что вечером начнется «нравственное лечение», как он подумал «красный террор», а оказалось, что эпицентр страстей с распадом СССР переместился, расширился, и не он один в центре внимания: совсем другой масштаб — шум перед зданием.
Оказывается, какие-то молодые и не очень люди пришли к этому учреждению и первым делом попытались сорвать красный флаг СССР и транспарант с «Основным законом» социализма. Так как мужская половина сотрудников еще пребывала во хмелю, то на защиту ленинско-большевистских ценностей вышли женщины во главе со старшей сестрой-хозяйкой, вооруженной шваброй и киркой с пожарной доски.
Противостояние было недолгим. Женский аргумент, подкрепленный матом, взял вверх, символы сорвать не удалось, да молодежь, революционно настроенная, пустила в ход какую-то горючую смесь. Шваброй и киркой «Основной закон» социализма пытались отстоять — многое сгорело, осталось только два слова: «повышение благосостояния». С этим все вроде согласились и разошлись. Вот только теперь в учреждении под водительством старшей сестры-хозяйки бунт: если утром и вечером, как и ранее, в учреждении не будет звучать Гимн СССР, то уборки не будет, больных, то есть дураков, кормить не будут, к тому же и зарплату сотрудникам уже три месяца не платят.
Реакция властей была молниеносной: это всесоюзное нервно-психиатрическое лечебное учреждение переименовали во всероссийскую «здравницу — повышения благосостояния», назначили молодого, энергичного директора, который с назначением привез не только всю задолженность по зарплате, но и премию к Новому году. Новый начальник выступил с докладом перед всеми, в том числе и больными, объяснив это демократией, гласностью, перестройкой. А главный тезис его выступления, как понял Мастаев, был таков:
— Ура, товарищи! Ура, дамы и господа! Ура, коллеги! Советская империя рухнула! Наконец-то мы избавились от лишних территорий. Нам незачем более кормить Прибалтику, Украину с Белоруссией, всю Азию и Кавказ. Россия свободна, независима, демократична! Россия теперь принадлежит нам — либералам, патриотам, демократам!