Чтение онлайн

Так неужели Ваха оставит после себя на земле лишь одно, как сказала Зинаида Анатольевна, — наполненные никотином легкие никогда не разлагаются. А по духу — невменяемый.

И, наверное, поэтому он вновь просит врача:

— Помогите.

— Рубцы-то не заживают.

— В горах Чечни заживут, — Мастаев знает, о чем говорит: теперь ему не медикаменты нужны, а чистый, родной воздух, барсучий и медвежий жир, аромат улья, а еще мед, мед, альпийский мед. И поэтому он настаивает: — Выпустите.

— Я могу дать только сигнал — «относительно здоров». А вот диагноз —

«вменяемый» или «невменяемый» — ставят в ином месте. И от этого зависит ваша судьба.

— Прошу вас.

— Не пожалеете?.. Может, лучше здесь?

— Здесь не может быть лучше.

В холле лечебницы висела «памятка» для пациентов, где четко прописано, что решение о психоневрологическом состоянии больного принимает «независимая комиссия специалистов» в течение длительного наблюдения.

Так и случилось. Прошли не только дни, месяцы, а года полтора после этого разговора. От туберкулеза Мастаев уже излечился, но как он страдал. Он стал слабым, худым, раздражительным — успокоительные не помогали. Он был на грани срыва, а Зинаида Анатольевна все время напоминала о карцере, реакция на который у Мастаева притупилась, как все вдруг, словно по сигналу, вокруг него завертелось. Были какие-то люди: следователи, психиатры, адвокаты, правозащитники, пожарники и даже защитники дикой природы.

Мастаеву было все равно, лишь бы покинуть психушку. Но ему поставили жесткое условие — покинуть Россию.

— А Чечня — уже не Россия? — недоумевает Ваха.

— Не ерничайте. Впрочем, с вашим диагнозом, — был ответ.

— Я могу повидаться в Москве с сыном, с девушкой?

— Вам спасают жизнь, а вы о сантиментах.

— Я ни в чем не виноват.

— Вы «невменяемый», значит, опасны для общества.

— А в Чечне «общества» нет?

— Там война, все невменяемы.

Почему-то среди ночи приказали Мастаеву собираться. Может, на радостях он задал вопрос:

— А мне нигде не надо расписаться?

— Отныне за вас расписываться будет ваш опекун.

— А кто мой опекун? Не вы ли?

— Я адвокат. А мой совет — не задавайте лучше лишних вопросов.

На шикарной машине его везли по окружной мимо огромной, горящей огнями Москвы. Несмотря на столь поздний час, на МКАД попали в пробку.

— Кто скажет, что Россия в состоянии войны, — как бы про себя высказался сидящий на заднем сиденье Мастаев.

— Каждому — свое, — сухо процедил адвокат. — И вообще, постарайтесь без комментариев. Это отныне более приличествует вам.

Первый порыв Вахи — кулаки в ход. Однако Зинаида Анатольевна не только напичкала его карманы, но заставила принять много успокоительных, а главное, главное — она наставляла: провокаторы, много провокаторов, то есть демонов, будет еще на твоем пути, это мудрость — сила былинных героев.

Они свернули на Рублевское шоссе. Ваха знал, что здесь живут самые богатые люди России. Однако представить такое он даже не мог: целые дворцы, частные парки, высоченные заборы. Так они заехали, судя по всему, в еще более элитное место — шлагбаум, военизированная охрана. Ехали через лес. И на берегу реки, в прекрасном

месте, огромный замок.

Как-то прозаично, оставив Мастаева одного, адвокат с папкой под мышкой двинулся по освещенной аллее, потом скрылся за деревьями. Вернулся нескоро.

— Все, все бумаги оформлены, — сказал он. И когда выехали за шлагбаум: — Так живет ваш опекун. Повезло.

— Его случайно зовут не Кнышев Митрофан Аполлонович?

— Много будешь знать, — не ласков голос адвоката. А чуть помолчав, добавил: — А зовут — Кнышевский Митрофан Аполлонович.

— И в этом замке он живет? — от удивления подался вперед Мастаев.

— Пожалуйста, в ваших интересах многое не знать.

— Я знал его как Кныш.

— Иные времена, иные нравы.

— Время — одно. И нравы одни. Люди меняются.

На военном аэродроме в Подмосковье адвокат, сухо попрощавшись, передал Мастаева в руки ожидавшего дежурного офицера. Тот доставил Ваху к самолету, двигатели которого сразу же заработали. В салоне много чеченцев, понятно, госслужащие, в галстуках. Вид у всех заспанный, недовольный: из-за него задержали рейс.

На рассвете самолет приземлился на военном аэродроме Моздока. Для Мастаева отдельная «Волга», бронированная. Доставили в центр Грозного, прямо к «Образцовому дому». Тут молоденький сопровождающий капитан вручил ему пакет, пояснив:

— Документ, удостоверяющий вашу личность. Документ на какой-то чуланчик. А вот ключи от чуланчика. Э-э, и еще приказано передать, чтобы вы особо не гуляли — паспорта у вас еще нет. Не звонить. Вот еще конверт.

В наше время главное деньги — в конверте солидный пресс. Правда, оказавшись на базаре, Ваха понял — не густо: цены ого-го!

В наше время — личность без документа — не личность. Тем более в Грозном, где который год идет война, почти на каждом перекрестке блокпосты, паспортные проверки, «зачистки». А Мастаеву выдали какую-то справку, мол, «откинулся» из тюрьмы, а на самом деле из какого-то медучреждения, и то «невменяемый». С такой справкой в паспортный стол даже не впустили, сказали, можно получить «больничный лист», а лучше дома сиди и не пугай людей.

Дом — «Образцовый дом». В психушке Мастаеву иногда удавалось посмотреть телевизор. И когда показывали воюющую Чечню, то непременно родной «Образцовый дом» и постоянно — Грозный возрождается. На восстановление города и республики из федерального центра направлены миллиарды долларов.

На самом деле город в руинах, и вторая война, по сравнению с первой, — словно бомбокаток по столице. А вот «Образцовый дом» действительно восстановлен. С фасада прямо праздничный, первозданный вид, но это только вывеска. А вот изнутри, со двора — жалкое зрелище.

Все деревья — абрикосы, яблони, вишни — уничтожены; одни пни торчат, на дрова. Вечнозеленые декоративные кустарники и газоны гусеницами танков истерзаны, в грунт с грязью. Лишь одна виноградная лоза, как змея, искривленная валяется, да цветет, и даже хилые гроздья сквозь войну поспевают. Нет детей, чтобы их сорвать. А людей в доме много.