Чтение онлайн

– Все, что не имеет прямого отношения к следствию, останется между нами, даю слово.

Она пронзила его взглядом, который он с честью выдержал. Мать Мари вздохнула, тяжело опустилась на стул и, не находя больше применения рукам, положила их на стол из навощенного дерева, после чего степенно продолжила свои воспоминания:

– В день, когда Ивонна Ле Биан пришла сообщить Артюсу, что она от него беременна, Эрван слышал, как грубо обошелся с ней отец, перед тем как вышвырнуть ее на улицу. Тогда он вошел к Артюсу и вступил с ним в перепалку. Это было ужасно! Артюс обожал старшего сына, а

тот обвинил его и предательстве по отношению к матери, назвал трусом и лжецом. Гордость Артюса не могла вынести презрения любимого сына. – Она сделала паузу. Мари наклонилась к матери и мягко попросила ее не прерываться. Жанна посмотрела на дочь отстраненно, словно не видя ее, и покачала головой. – Эрван потребовал, чтобы отец по меньшей мере извинился перед Ивонной и обеспечил средства к существованию ей и ребенку. Тогда Артюс проклял его, сказав, что не желает больше никогда его видеть, и выгнал из дома с пустыми руками. Бедный мальчик, он так никогда и не вернулся. Жене Артюс заявил, что сын досрочно поступил на военную службу. Не знаю, поверила ли ему Гайдик, только с той поры она стала чахнуть, а позже, когда Артюс сообщил, что их сын погиб на Алжирской войне, она бросилась с кручи в море. Бедная Гайцик, несчастный Пи Эм! – Она снова погрузилась в свои мысли, и тут уже вмешался Люка:

– Почему «несчастный Пи Эм»?

– Пьер-Мари обожал мать. И чувствовал себя очень одиноким. Я хорошо помню, как он часами плакал. Артюс же запрещал мне его утешать. Надо признаться, я не всегда слушалась. Бедный, бедный малыш! Немудрено, что он рос болезненным, страдал ночными кошмарами, приступами сомнамбулизма, потерей памяти. Что я могла сделать? Мне горько вспоминать обо всем этом.

Она встала, собрала чашки, давая понять, что беседа и так слишком затянулась. Ферсен поблагодарил и стал прощаться.

– Простите, но я хотела бы пару слов сказать дочери.

Он кивнул и вышел. Жанна закрыла за ним дверь и вынула из ящика буфета предмет, который Мари сразу узнала.

– Сегодня ко мне заглянул парень из Французской федерации парусного спорта и передал это.

Она показала дочери, предварительно ее открыв, маленькую коробочку из красной кожи. Сверкнуло золото обручальных колец.

– Он пришел выразить тебе их общее соболезнование. Среди вещей Кристиана оказалось и это.

Жанна подошла поближе, протягивая футляр Мари. Дочь попятилась, отвела взгляд и направилась к двери, точно спасалась бегством.

– Пусть лучше это побудет у тебя.

Когда Мари села на сиденье рядом с Ферсеном, тот по ее молчанию и напряженному виду догадался, о ком шла речь. Он взял Мари за руку, но та быстро ее отдернула, и он, проследив за ее взглядом, увидел, что на кухне опустилась занавеска.

Воздержавшись от комментариев, Люка нажал газ и, чтобы отвлечь ее от тяжелых мыслей, решил вернуться к расследованию.

– Я навел справки в военном архиве. Эрван не погиб на поле брани, как об этом свидетельствует надпись на его могиле. Старший сын Артюса никогда не воевал в Алжире. Не стоит ли нам как следует расспросить это старое чудовище?

Мари улыбнулась, на этот раз она сама взяла руку Ферсена и крепко ее сжала.

– Да, все так, – сдержанно ответил Артюс, не выказывая волнения.

Старик

заставил себя довольно долго ждать, и Мари, воспользовавшись случаем, подвела Ферсена к картине, где предок Керсенов действительно был изображен с медальоном на шее, точно повторявшим знак последнего менгира.

Артюс смерил их высокомерным взглядом.

– В таких семьях, как наша, необходимо было соблюсти приличие, а не объявлять публично, что сын оказался трусом и не пожелал сражаться на войне. В действительности Эрван глупо погиб в Дублине в автомобильной катастрофе.

При упоминании о столице Ирландии Мари и Люка вздрогнули.

– В Дублине? Что он делал в Ирландии?

– Понятия не имею. К этому времени мы уже окончательно разошлись с сыном.

Оба почувствовали то легкое возбуждение, которое обычно служило знаком, что они нащупали интересную деталь. Майор постарался не упустить нить разговора:

– Какова связь вашей семьи с Патриком Рианом?

Старик непритворно изумился. Он заставил Ферсена повторить вопрос, в котором явно не видел смысла.

– Риан был дважды приглашен на ужин в замок но настоянию Армель, которой не терпелось познакомиться с писателем поближе.

– Однако Риан начертил на стене тюремной камеры, в ко горой сидел много лет, эмблему Керсенов, – сказала Мари, не отрывая глаз от старика.

– Вы уверены? Ничего не понимаю, все это странно…

– Ивонна Ле Биан утверждает, что в событиях, связанных с кораблекрушением, спровоцированным детьми в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году, вы приняли самое активное участие. И присвоили большую часть золотых слитков.

На этот раз они задели его за живое. Прежде чем ответить, он взял паузу.

– Она говорит ерунду. В следующий раз Ивонна еще что-нибудь выдумает, дабы меня опорочить. Ее объяснения ничего не стоят, вы это скоро поймете.

– Мы устроим очную ставку, как только ее состояние улучшится.

– Я в вашем распоряжении. – Им показалось, что по лицу старика пробежала тень улыбки.

Вскоре они поняли смысл этого мимолетного изъявления довольства: Артюс прекрасно знал, что очной ставки не будет.

Не прошло и двух часов, как он побывал у Ивонны. Разрешение на короткий визит к больной он получил у своего друга Дантека. Артюс настаивал на свидании, чувствуя, что это их последняя встреча. Они долго смотрели друг на друга, молча переживая заново недолгие часы, проведенные вместе. Ивонна заговорила первой:

– Артюс, ты – чудовище!

– Возможно. Ты и я – мы оба чудовища Ланд.

У обоих мелькнула одна и та же мысль, которую Ивонна выразила едва различимым шепотом:

– А ведь я тебя любила!

Ни он, ни она не поверили тогда в любовь. Из гордыни. По мнению Артюса, прекрасная разносчица хлеба, соблазнившая его, могла сделать это только ради денег и титула, ее беременность была лишь банальной ловушкой. Ивонна же ненавидела себя за то, что по уши влюбилась в аристократа, неспособного смотреть на бедную девушку иначе, как на шлюху.

Никогда не признаваясь себе, оба любили, страстно, пылко, и эта невысказанная любовь разрушила их, обратилась в ненависть, которую унаследовали их дети, заплатившие за их союз слишком дорогую плату.