Долина раздора
Шрифт:
– На телах мной обнаружены следы колющих и режущих предметов, - сухо произнес гном.
– Несколько проникающих ранений от стрел. Рваные раны, похоже, нанесены позже. На местах укусов нет следов обильного кровотечения. И я осмелюсь предположить, что раны от клыков нанесены уже посмертно. А еще я обнаружил это.
На его ладони покоился чуть сплющенный шарик стальной пули.
– Итак, у нас нет никаких ответов?
– поинтересовался Сол.
– Остается расследовать дальше, - мрачно подытожил Лакрош.
– Оставим пулю нашему новому другу, - предложил Александр.
–
«Никакой технологии по снятию отпечатков пальцев и баллистической экспертизы. Как удобно для преступников. Начинаешь понимать, почему в средние века допрашивали пытками. Зато и на каждое преступление приходилось по трое сознавшихся подозреваемых».
– Судя по интерьеру поместья, к нашему другу может вернуться не только ум, но и желание расчленять и начинять механикой живых существ, - осклабился Сол.
– Как бы мы не помогли ожить очередному безумному темному властелину.
– Вряд ли темный властелин решился бы на собственную лоботомию, - скептически заметил Александр.
– Ну, знаешь, как это бывает… Сначала думаешь, а не накачать ли мне мускулы? Потом прибавляешь пару сантиметров в других местах. А там уже понеслось, - хмыкнул костяк.
– И вот очередная операция по подтяжке двойного подбородка кончается бездумным взглядом и пусканием слюны.
– К делу, господа, - твердо пресек дальнейший разговор Лакрош.
– Мы толком ничего не обнаружили. А время поджимает. Нам приказали разобраться к началу праздника. Пора двигаться дальше.
– Ах, да, - хлопнул себя по алебастровому лбу скелет, - Лакрош ты, похоже, разбираешься во всех этих скальпелях, нитках и иголках? А то наш друг занозил себе лапку и теперь очень страдает. Как бы ни пришлось его вообще усыпить!
Александр послал Солу свой самый убийственный взгляд.
Долина Карамуреш. Предгорья
Холодный воздух проникал в разгоряченное тело, раздувая легкие, а затем вырывался жарким дыханием. Ноздри подрагивали, втягивая мельчайшие крупинки запахов. Уши напряженно вслушивались в музыку чащи. Не знающие усталости лапы мягко приминали ковер из опавших листьев с ворсом из хвои, устремляя вперед могучее тело. Бегущее по лесу существо наслаждалось каждым движением.
Внешне оно напоминало крупную собаку или волка. Сильные высокие ноги, широколобая голова с сильно вытянутой мордой. Густой черно-бурый мех. Только хвост, короткий, почти рудиментарный, не дотягивал до волчьего. Но главное, в зеленых глазах с золотистой каемкой читался неживотный разум.
Оборотень.
Сейчас у него не существовало имени. Он просто был.
Человеку не дано узнать, что творится в голове животного. Череда образов, обрывочных понятий и накопленный опыт инстинктов.
Шелест падающего листа. Хруст ветки, потревоженной пробежавшей белкой. Еле уловимый запах кабана, боком потершегося утром о ствол. Солнечный луч, прорвавшийся сквозь кроны деревьев.
Простые мысли. Они касаются лишь того, что чувствует, ощущает и жаждет тело.
Легкое чувство голода. Упоение всемогуществом
Когда перевертыш принимает облик зверя, ему очень легко отдаться на волю тому животному началу, что дремлет под властью интеллекта в каждом разумном существе. Ведь тогда в никуда уходят все проблемы, мечты становятся простыми и понятными желаниями, а в слабое и неуклюжее человеческое тело вселяется дух дикой свободы. И куда как просто забыть, что ты когда-то был человеком, и остаться навсегда диким и вольным существом.
Если оборотень кусал крестьян или горожан, и они заражались ликантропией, то рано или поздно большинство из них превращаются в безумных зверей. После десятка или дюжины обращений они теряли контроль над собой и больше не могли вернуть прежний облик. Разум изменялся навсегда, и оставалось нечто далекое сколь от сознания человека, столь и от инстинктов зверя.
Но он родился от матери и отца оборотней. В шесть лет, как и все его сверстники, он впервые принял образ зверя. Обрушившаяся буря чувств, эмоций и страха тогда тотчас изгнала его в привычный облик человека. В следующий раз стало проще. И каждый раз за ним наблюдали старшие. Наставники из рода направляли советами, помогали привыкнуть удерживать разум и сознание в новом теле.
Для его племени цивилизация оставалась досадным недоразумением. Им не нужен прогресс и общество. Лес. Горы. Дикая привольная жизнь. Они умели наслаждаться тем, что имели и не жаждать ничего невозможного. Но с каждым годом все меньше оставалось нетронутых уголков. Все чаще нюх различал запах гари от фабрик, до настороженных ушей доносился стук топоров и треск падающих деревьев, а зоркие глаза замечали следы сапог и колес. Все чаще их добыча уходила в дальние предгорья, спасаясь от стрел и пуль чужих.
Он много раз бывал в Парнаве. Это некогда было частью его взросления. Ведь как можно отказаться от того, что ты даже никогда не видел? Каждый из племени обязан был прожить какое-то время среди людей, чтобы затем осознано принять решение.
Он до сих пор помнил город. Смрад от скопления людей, чад тысяч очагов и помоек. Обоняние начинало отказывать в первый же день. Бестолковое мельтешение горожан по жалким высохшим подобиям лесных аллей. Громкие празднования незнакомых и нелюдимых соседей. Вечная сутолока и столпотворения.
Горожане проводили почти все свое время в дороге и очередях. А на остаток бесценного дня закрывались в крохотных каморках, забиваясь, словно испуганные зверьки по норкам. Работать месяц, лишь чтобы достать еды на месяц, оплатить кров на месяц и заплатить налоги. Пусть рабство отменили почти повсеместно, но как от этого изменилась жизнь рабочего и ремесленника?
Нет. В городе мог жить лишь тот, кто там же и родился и кто не знал другой, лучшей жизни. Вольные просторы. Бескрайние леса. Возвышающиеся на горизонте горы. Именно здесь место для свободного народа.