Долина бессмертников
Шрифт:
— Нельзя терпеть!
— Они вынуждают нас к войне…
— И они ее получат, клянусь духами предков! — перекрыл общий шум могучий голос Гийюя. — Великий шаньюй, прикажи — и через пять дней мой тумэнь придет к твоей ставке!
Шаньюй безмолвствовал, терпеливо пережидая, пока улягутся страсти.
— Тумэнь шаньюя, мой тумэнь, полутумэни Бальгура, Бабжи, Арслана… — гудел Гийюй, деловито загибая пальцы. — Князей Сюйбу можно не считать, но с князем Атталой я поговорю…
Главы родов, разбившись на группы, спорили, угрожающе взмахивали руками. В юрте
— Не забывайте: мы на Совете в юрте шаньюя!
Все замолчали, с досадой ища глазами престарелого главу рода Солин. Однако слова его все же подействовали отрезвляюще. Ворча и переговариваясь, люди стали рассаживаться по своим местам.
— Князья, — неожиданно мирно обратился Модэ. — Подумаем же спокойно и без спешки над требованием дунху. Что нам скажешь ты, чжуки?
Рассудительность, которую Гийюй унаследовал от матери динлинки, под конец одержала в нем верх над хуннской горячностью.
— Великий шаньюй, князья! — неторопливо начал он. — Требование дунху — неслыханная наглость. Тысячелийный жеребец, потеющий кровавым потом, есть сокровище, кое надлежит беречь. От него пойдет новая порода лошадей, быстрых и неутомимых. А хорошая лошадь — половина победы в любой битве. Это известно всем. Дунху и не надеются, что их требование будет выполнено, они просто ищут повода к войне. Я предлагаю задержать послов и напасть первыми, когда дунху нас не ждут.
— К-хм, не ждут… — проворчал Бальгур. — А если ждут?
— В разгар зимы, через заснеженные степи? — Гийюй недоверчиво усмехнулся. — Нет, князь Бальгур, большого похода в это время года они, конечно, не ждут. И во внезапности будет наше преимущество.
— А если все-таки? — настаивал старый князь. Гийюй пожал плечами и, обратись к шаньюю, закончил:
— Я все сказал!
— Так, — Модэ кивнул. — Послушаем князя Арслана.
Арслана, князя рода Хэсу, считали человеком дальновидным и хитрым. К молодому шаньюю он примкнул не сразу. Держась Атталы, Арслан некоторое время приглядывался и выжидал. Его совсем недавний и решительный переход на сторону Модэ удивил и заставил задуматься многих родовых князей. „Не так уж, видно, слаб этот седоголовый молодчик, если даже лиса Арслан переметнулся к нему“, — толковали в кочевьях.
— Великий шаньюй, — солидно откашливаясь, заговорил князь Арслан. — Возможно, благородный князь Гийюй прав, и дунху ищут предлога для войны. Но может быть и иное: требуя трудноисполнимого, они хотят узнать, силу или слабость выкажет молодой шаньюй. Поэтому отдавать коня нельзя…
— Правильно! — единодушно подхватили князья. — Не отдавать! Нельзя!.. Воевать!
— Если дунху и пойдут на нас войной, — продолжал Арслан, — то, конечно, не раньше начала лета. К этому времени мы должны быть готовы встретить их!
Мнение Совета разделилось. Одни, во главе с западным чжуки, стояли за немедленный поход. Другие предлагали подождать до весны и тогда или встречать врагов на рубежах Хунну или, как советовал
Зябко сутулящийся на возвышении Модэ, темнолицый, с головой, ушедшей в костлявые плечи, беспокойно водил ястребиным своим носом, устремляя его то на одного, то на другого, и был похож сейчас на хищную птицу в период линьки, худую и взъерошенную.
— Князья! — оборвал он наконец затянувшийся спор. — Довольно, я все понял. Кто скажет иное?
И тут всех удивил толстяк Бабжа. Не в одной битве показавший себя толковым и храбрым военачальником, он почему-то панически боялся молодого шаньюя. И хотя вслед за Бальгуром он сразу же взял сторону Модэ, бывать, однако, в ставке опасался, а если и приезжал, то только по вызову и с великой неохотой. Под взглядом шаньюя Бабжа бледнел, покрывался холодным потом, глазки его начинали затравленно бегать, и он спешил укрыться за чью-нибудь спину. „Не могу я видеть его глаза, — признался он однажды Бальгуру. — Все кажется, что и не человек он вовсе, а дух“.
— Великий ш-шаньюй! — раздался тонкий срывающийся голос Бабжи. — Я хочу сказать иное.
Все с удивлением посмотрели на молчавшего до сей поры главу рода Гуси. Толстяк кашлянул, заерзал, провел ладонью по лицу, покосился на сидевшего рядом с сонным видом Бальгура и выпалил:
— Я думаю… э-э… коня можно отдать!
Ответом сначала было полнейшее безмолвие, затем по юрте пробежал шелест, раздались отдельные восклицания и постепенно слились в недоуменный ропот:
— Он что, смеется?
— Пьян…
— Гнать его с Совета!
— Уж не ослышался ли я? — Гийюй повернулся всем телом в сторону пыхтящего от волнения Бабжи. — Или, может, ты не то хотел сказать?
— Да-да, повтори, князь Бабжа, — с интересом проговорил Модэ.
— Я говорю… к-коня можно бы отдать… — заикаясь и пряча глаза, промямлил толстяк. — Но перед этим его н-надо… выхолостить. Вот и все…
Бабжа с облегчением засопел и принялся вытирать лицо полой халата.
Снова воцарилась было тишина, но вот кто-то хихикнул и вслед за этим громовой хохот потряс обширную юрту шаньюя. Только что хмурые и озабоченные князья веселились от души. Смеялись все: мрачный рубака Санжихай — князь воинственного рода Югань, осторожный Арслан, главы родов Хугэ, Ливу, Хуньше. Беззвучно хихикал Бальгур, то и дело вытирая кулаком глаза. Сдержанно улыбался Модэ.
— О-хо-хо! — грохотал чжуки. — Поистине во всей Хунну нет человека хитроумней, чем ты, Бабжа!
Когда насмеялись вволю, заговорил шаньюй:
— Князья, все вы, сидящие здесь, сказали разумное. Но я хочу спросить вас: пристало ли нам, имеющим неисчислимые табуны лошадей, жалеть для своих соседей одного-единственного коня?
Он умолк, оглядел изумленные лица князей.
— Я думаю, что аргамака надо отдать, — твердо сказал Модэ. — Конечно, мы с ним ничего делать не станем, — тут он, чуть усмехнувшись, покосился в сторону Бабжи, — ибо не пристало могущественному вождю дунху ездить на холощеном коне. Так я решил!