Чтение онлайн

Тебе хочется сказать — нет, всё совсем не так, как я хотел, так что, если вы простите меня, полагаю, я просто выйду отсюда и взвою над своими потерями, просто откину голову, открою рот и завою. Над улыбкой, которой я не видел годами, над гармонией, которая исчезла из смеха, над шумом из детской, ибо ребенок уже десять лет, как в могиле, над игрушками, которые не пришлось покупать ни мне, ни моей жене; я буду плакать по школьным рисункам, которым не украсить уже каминную полку, по песням, которые никому кроме меня не известны или не нужны, песням мертвых певцов, от которых я смеюсь и плачу, когда из приемника случайного

прохожего звучит программа «Забытые мелодии». Наконец, я буду оплакивать своего последнего близкого человека, которого мне предстоит убить. Да, вот так хорошо. Великолепно, если уж на то пошло. Так что прошу прощения, я выйду и займусь этим. Звучит нормально? Отлично. Бели я вам понадоблюсь, я буду неподалеку. Меня найти раз плюнуть. Я буду тот, кто воет.

Вот что ты хочешь сказать (отслеживая еще длящееся мгновение), но на самом деле твои губы произносят: «Да, благодарю, все отлично… насколько то возможно в данных обстоятельствах, полагаю».

Прикосновение теплых пальцев длится дольше, чем это необходимо или дозволено инструкцией, а печальная улыбка на ее лице лишь отражение грусти в ее глазах.

Вы вздыхаете одновременно. Она моргает, сжимает твою руку, и, мягко шаркая тапочками по полированному линолеуму, удаляется за шприцом (Ты флиртовал с ней? — допытываются Гости. — Ох, парень, у тебя каменное сердце. Твоя мама там задыхается на больничной койке, а ты тут развлекаешься с Флоренс Найтингейл? Только честно — выплюнуть или проглотить?).

«Да пошли вы», — рычишь сквозь стиснутые зубы. Пожилой джентльмен, проходя мимо, поворачивает голову в твою сторону, на его лице — осуждение.

«Прошу прощения, — мямлишь ты, — это я не вам. Я просто…»

Но он уже ушел, завернув в другую комнату, на несколько ярдов дальше.

(Флирт с посетителем. Разве любая уважающая себя сиделка втайне не мечтает об этом?)

Качая головой, ты возвращаешься к Лизбет и маме.

«Ей страшно», — шепчет Лизбет. И о чем только она думает? Стоит совсем рядом с мамой, держит ее за руку, а мама, может, и туговата на ухо, но все-таки не глухая. Может, она была и не идеальной матерью, но ведь это ее жизнь оборвется, повторяй за мной, отмотай назад — ОБОРВЕТСЯ, меньше, чем через два часа, так что она заслужила, чтобы о ней не говорили вот так, в третьем лице.

«Я знаю, что тебе страшно, мама, — говоришь ты, становясь на свое место у кровати, — но ты же сама этого хотела».

Она опять трясет головой.

Ты лезешь в карман и извлекаешь копию ее волеизъявления, разворачиваешь и держишь так, чтобы она могла ее видеть.

«Ты заставила нас обещать, что если такое время наступит, мы сделаем все, что нужно. Даже если ты скажешь «нет», мы все равно должны будем сделать это».

Лизбет проныла твое имя, и ты метнул в нее Взгляд. Взгляд неплохо служил тебе долгие годы, верно? Иногда Взгляда пугаются даже Гости. Прожигает человека насквозь, никто его не выдерживает, все отвадят глаза Ты знаешь это и пользуешься им, когда хочешь, чтобы тебя ославили одного, а, поскольку большей частью именно этого ты и хочешь, многие испытали на себе ужас твоего Взгляда.

Вот и Лизбет сдается сразу. Ужасно, что приходится смотреть на нее вот так, но это отложим на потом.

(Как хочешь, малый. Мы его просто занесем в список, вот и все).

Мама продолжает цепляться за Лизбет, но ты разжимаешь ее пальцы и берешь ее руку в свою. Смотришь на сестру — она все еще отводит взгляд, затем маме прямо в глаза. Так пристально ты глядел ей в глаза, возможно,

всего лишь три раза в жизни.

«Послушай меня, мама. Ты НИКОГДА не сможешь дышать без этой машины, понимаешь меня?»

Медленный кивок. Еще одна слезинка.

«Если мы отзовем твое волеизъявление и оставим тебя прикованной к этой штуке, ты не протянешь дольше недели. Ты живешь взаймы, мама. Ты должна была умереть шесть дней назад».

Лизбет снова окликает тебя — на сей раз она выплевывает твоё имя, как попавшую рот тухлятину.

«Теперь, когда ты с нами, — продолжаешь ты, — и в сознании, ты сможешь сделать то, чего не сумел сделать папа. Ты попрощаешься со всеми, кто любил тебя. Они все здесь, и все они будут с тобой, когда ты заснешь в последний раз. Сиделка сделает тебе укол, тебе полегчает, и все, что тебе останемся, это позволить нам проститься с тобой, и сказать тебе, как мы тебя любим, а потом ты сможешь отдохнуть. Ты устала, мама. Ты так долго…» — Тут твой голос срывается, и ты отворачиваешься, чтобы справиться с собой.

(Утю-тю, — говорят Гости, — малышу жалко мамоську… Немножко поздно расстраиваться теперь, а, приятель?)

Ты делаешь вид, что не слышишь и вновь оборачиваешься: — «…и тебе нужен отдых. Ты заслужила его».

Ее рука сжимает твою еще сильнее.

«Я даже представить не могу, насколько это страшно для тебя, но мы все будем здесь, сколько времени бы это ни заняло. Я — мы — собираемся сдержать свое обещание, Лизбет и я. Потому что именно этого ты хотела. Но есть и еще кое-что, мама. Надо, чтобы ты как-то дала знать, что ты поняла меня. Можешь это сделать? Просто пожми мне руку, я буду знать, что ты поняла, чтобы я не жил с мыслью, что это я убил тебя».

Она глядит в твои глаза.

И по какой-то причине ты вспоминаешь, как двадцать лет назад, когда вы все еще жили вместе, ты поднял телефонную трубку, просто позвонить, и мама говорила с кем-то, так что ты уже собрался вешать трубку, когда отчетливо услышал, как она сказала: «Я люблю тебя».

Ты так и застыл с трубкой в руке.

Папа сгребал листья на заднем дворе.

Ты поднес трубку к уху и стал слушать. Подробности. Интимные детали. Мелочи. Это длилось уже три года. Оки смеялись. Над твоим папой. Над тобой. Но не над Лизбет, не над этой всеобщей любимицей, не над ней.

Ты с силой швырнул трубку на рычаг и стал ждать. Это не заняло много времени. Мама в дверях твоей комнаты, ее глаза расширены и испуганы — олень, застигнутый светом фар.

«Что ты слышал?»

«Достаточно», — ответил ты.

Ее лицо начало стремительно меняться: тоска, стыд, гнев, безразличие, замешательство, наконец, сна взяла себя в руки. «Ну, так ступай и расскажи ему, мне все равно», — черта с два, просто бравада.

«По крайней мере, кое-что я понял. Ты действительно думаешь, я ничтожество?»

Недолгое замешательство. Потом: «Иногда».

Ты кивнул.

«Если папа узнает, это его убьет».

«Я не собираюсь ему рассказывать».

«Я тоже».

Тогда она улыбнулась тебе, и на какой-то миг тебе показалось, что это была улыбка любви и признательности, но потом ты увидел ее глаза.

Теперь вы с ней были сообщниками. Если бы папа узнал, она могла бы взять частичный реванш, заявив: «Твой сын знал всё с самого начала». И это бы наверняка убило папу.

Было время, когда ты гадал: может, это и в самом деле убило его, как убивает диабет, гипертония или рак простаты. Может быть, папа как-то узнал? Это разбило его сердце, и ему осталось лишь принять одинокую смерть в сортире дома для престарелых? Там, на полу кабинки, где они нашли его.