Чтение онлайн

— С ними я буду беседовать завтра. Мне интересно от вас услышать.

— Получится, что я буду хвалить себя. Нет, не буду, — твердо отвечает Дорош.

Вот, оказывается, каким крутым он может быть! Нет, я не обижаюсь на него. Его непреклонность даже нравится мне. Необычный он человек!

В разговор вмешивается Стибель:

— Хотите, я расскажу вместо него? Мне, как начальнику штаба батальона, не хуже его все известно.

Дорош берется за шапку:

— Ну, тогда я уйду. Не люблю про себя слушать.

— Ну и уходи! — говорит Стибель и садится рядом со мной.

Дорош уходит.

Стибель говорит:

— Значит,

про первый бой, после обоснования на «пятачке»… Дорош с восемью бойцами пробрался в тыл к немцам и устроил там засаду на дороге. Дождался, когда появится колонна. Немцы в один из своих батальонов перебрасывали пополнение и боеприпасы. Сопровождал их танк. Дорош напал на колонну, уничтожил всех солдат и офицеров, подорвал гранатами танк, поджег три грузовика с боеприпасами. Это была очень удачная вылазка. Немцы надолго оставили дорогу в покое. Но они решили проучить Дороша, стереть с лица земли «пятачок». На его роту они бросили батальон пехоты, две батареи артиллерии и батарею минометов. Дороша спасла выдержка! Другой бы давно ввязался в бой. А Дорош строжайше запретил открывать огонь без его приказа. Он выдержал часовую артподготовку, дал врагу приблизиться на двадцать метров и, когда тому показалось, что на «пятачке» не осталось никого в живых, открыл огонь из всех видов оружия. Он отбил и первую, и вторую, и третью атаки. Бой продолжался двенадцать часов. Закончился он почти полным разгромом немецкого батальона. Был убит и командир батальона, капитан. У него были взяты весьма ценные документы. Сам Дорош в этом бою в своем секторе набил пятнадцать немцев. Наши потери были сравнительно небольшие, это видно хотя бы по тому, что через два дня Дорош нанес ответный визит немцам, разгромил штаб их батальона. Принес много ценных документов и трофейного оружия.

Вскоре Дорош возвращается. Вид у него какой-то виноватый. Не глядя на нас со Стибелем, говорит:

— Ладно, и я послушаю. А то наш начальник штаба такого насочиняет по доброте душевной, что потом краснеть придется.

Но терпения слушать Стибеля у него хватает ненадолго. Он сперва делает отдельные замечания по ходу его рассказа, а потом и сам включается в разговор.

Стибель удовлетворенно подмигивает мне и отходит в сторону.

Я еле успеваю записывать рассказ Дороша.

Он сидит за столом — с колкими жесткими глазами, с длинными цепкими руками, с затаенной силой в широких плечах, — этот весельчак, песнелюб, человек с железной волей и открытой, как у ребенка, душой. Мне он хорошо представляется в бою: такой в атаку поднимется первым, такой одним ударом приклада оглушит врага, такой сто ран примет, но не отступит.

Особенно же в Дороше привлекает меня его любовь к военному делу. Он нашел себя на войне и отдается своим командирским обязанностям всей душой, строя на клочках бумаги такие дерзкие планы ближайших операций роты «бессмертных», что не раз, по признанию Стибеля, приводил и его, и комбата Шумейко в замешательство. Дорош не мог сидеть сложа руки, ждать, когда его начнет тормошить противник. Он звонил в батальон, умолял Шумейко: «Дайте задание, душа горит, неужели за блокаду Ленинграда я так должен мстить врагу?»

О фашистах он не мог спокойно говорить. Руки у него в это время начинали шарить по столу, точно в поисках оружия. Это были сильные рабочие руки. Кирилл был пастухом, работал пильщиком теса, возчиком, грузчиком и лишь потом попал в Кронштадт, в школу оружия, оттуда — на эсминец, а потом уже на войну.

Ночью

на Ладожском озере поднялась пурга. Она не утихала и весь следующий день, даже набирала силу. На «пятачке» всюду были удвоены дозоры. Усилено было наблюдение за озером.

С утра я переключился на беседу с костяком роты — моряками, храбрыми, не раз раненными в бою, готовыми по приказу своего командира идти в огонь и воду. Любили они Дороша крепко. И он их любил, гордился ими. Всех их роднила беззаветная любовь к Ленинграду и к Балтике.

Даже на этом пустынном берегу они всеми силами старались помочь Ленинграду. Они далеко просматривали Ладогу, не давали финским лыжникам проскочить на Дорогу жизни. До Ленинграда от «пятачка» и близко и далеко. А вообще-то — далеко! Только вот сейчас, в войну, Ленинград стал так близок. Кажется, до него можно рукой достать через озеро.

Вот они сидят передо мною, герои последних боев — Баканов, Клейманов, Сучков, Марченко, Шелест, Шехурдин, Ашухин, Бабик, Черкасов, Ткач, Орлов, Балахонов, Пошехонов и другие. Многие перевязаны бинтами. У Дороша не принято покидать роту с легкими ранениями. На то они и «бессмертные»!

Рота делала смелые вылазки по вражеским гарнизонам, часто вела бои у границ «пятачка», и мне трудно по рассказам участников встречи уяснить себе, кто, когда и в каком бою особенно отличился. Все эти бои у меня сливаются в один большой бой! К тому же, как правило, все рассказывают не о себе, а о товарищах.

— Учтите, товарищ корреспондент, головное охранение было уничтожено Шелестом. Он у нас лучший пулеметчик…

— Когда в разгар боя убили политрука Власова, его заменил Ушканов. Он и повел роту в контратаку…

— Балахонов один уничтожил гранатой расчет и захватил немецкий пулемет…

Я внимательно слушаю, записываю наиболее интересные случаи и факты, задаю вопросы, пока в рассказах все чаще и чаще не начинают мелькать фамилии Дороша и Ратнера.

О Дороше я уже достаточно знаю, и эти рассказы ничего нового не добавляют о нем. А о Ратнере — интересно послушать!

«Что это за человек, что о нем все так хорошо говорят, из-за которого снова идут в контратаку, чтобы его вынести с поля боя?» — думаю я, отложив карандаш.

История его спасения мне кажется невероятной. Казалось бы, и сил у наших было меньше, чем у немцев, и приказ был получен об отходе к себе в оборону, а вот Дорош с такой яростью поднял бойцов в контратаку и ударил по немцам, что те далеко откатились назад.

Мне рассказывают подробности этой контратаки. Санинструктор Бабик, он же комсорг роты, говорит о вынесенных им с поля боя раненых. Другие — о потерях немцев, о трофеях.

— А кто вынес Ратнера? Вы? — спрашиваю я Бабика.

— Выносили его в два приема: сперва — Ткач, потом — я с бойцами.

Рассказ Ткача предельно скуп. Вынес Ратнера со второй попытки. Немцы головы не давали поднять. Взвалил Ратнера себе на спину и так, ползком, пронес его больше ста метров. Но тут попал под сильный артиллерийский и минометный огонь…

В это время в землянку входит сам Дорош. Слышит последние слова Ткача, говорит:

— Да, трудное положение было у Ткача. Огонь сильный, не вырваться. Да и автоматчики немецкие обошли его, поливают огнем из-за бровки. Вижу я такое дело и отменяю приказ об отходе. Даю новый: «Контратаковать гадов, спасти Ратнера и Ткача!..» Ну, а остальное довершили Бабик с Буяновым. Буянов — наш второй санинструктор.