Докер
Шрифт:
Автоматчик вздыхает, говорит:
— На дорогах!.. Встречает!.. Где он может быть? — Чтобы не разреветься, он отворачивается и быстро выходит из комнаты.
«Да, тяжело, должно быть, в этом доме», — думаю я, разглядывая фотографии на стене. На меня смотрят бравые, один красивее другого, офицеры военно-морского флота и курсанты училища.
Я подсаживаюсь к печке, но вскоре чувствую себя одиноко без хозяина дома.
Я выхожу на крыльцо. Выкуриваю папиросу.
— Может быть, вы поищете капитана на большаке? — советует
Я иду по заснеженной улице. Поворачиваю на большак. Слева и справа от меня чистое поле. Метет, все время приходится поворачиваться спиной к ветру.
Большак безлюден, ни живой души.
Я иду по большаку в сторону станции Оять. Теперь это тупичок. Который уж месяц по дороге Ленинград — Петрозаводск не ходят поезда.
Миновав автобат, который находится где-то на полпути между Доможировом и Оятью, я впереди вижу большую толпу людей. Это — эвакуированные ленинградцы. Их здесь можно встретить на всех прифронтовых дорогах!..
Сквозь снежные вихри виднеются все новые и новые толпы еле бредущих людей. Идут, идут ленинградцы, вырвавшиеся через Ладожское озеро из ленинградского ада на Большую землю. А сколько их не дошло, сколько их погибло в пути от голода, болезней, сколько их окоченело в безмолвных просторах Ладоги!.. Идут старики, старухи, дети. Каждый что-нибудь да тащит на саночках. Некоторые волокут пожитки, свернутые в узлы, по земле. Своим ходом, если не окажется попутных машин, им идти еще далеко, больше ста километров, пока не добредут до станции Бабаево, откуда следуют поезда на Восток…
Но позади толпы, у обочины дороги, я, к счастью, вижу два стоящих грузовика. Идет посадка на первый грузовик. Распоряжается посадкой военный в полушубке. У него левая рука висит на перевязи.
«Наверное, это и есть капитан Махмудов, — думаю я. — У кого еще здесь может быть обморожена левая рука?.. К тому же черные усики, акцент…»
У грузовика — столпотворение. Но капитан сажает только больных, стариков и детей.
Ругаются недовольные шоферы. Они всегда недовольны!.. Никому из них неохота везти полуживых людей, когда можно было бы дорогу Доможирово — Алеховщина пробежать порожняком.
Отправив первый, капитан принимается за погрузку второго грузовика. Сам подсаживает людей!.. Я думаю дождаться его, но на большаке показывается еще один грузовик, и капитан бежит ему наперерез, останавливает громким окриком, грозя шоферу кулаком…
Я возвращаюсь в дом отдельной роты автоматчиков, ложусь на одну из пустующих коек. Меня всего знобит!
Я больше молчу, слушаю капитана Махмудова. Чем можно его утешить? Ничем! Вот случай, когда слова теряют свою силу, становятся бессмысленными. Они могут только раздражать.
— Комбриг был неправ, когда не пустил меня с ротой. Подумаешь, не действует левая рука! Правая-то у меня здоровая, могу держать оружие? — Махмудов хватает с гвоздя
— Можете, — говорю я.
— Ничего бы не случилось со мной!.. Хотя я уверен — и без меня ребята не подкачают. Придут! Вырвутся из окружения! Если и не все, то многие!
Я смотрю на стену, на бравых красавцев, глядящих на меня с фотографий, и понимаю Махмудова: да, трудно примириться с гибелью семидесяти девяти курсантов и кадровых офицеров, многие из которых по шесть-восемь лет прослужили на флоте Невозможно примириться!
Анализируя всю эту трагедию в районе «Зубец», я вижу, что операция в целом по захвату вражеского укрепленного пункта не обошлась без серьезного просчета, если учесть к тому же, что разведка, предпринятая Махмудовым 7 марта, тоже закончилась неудачей. Противник навязал разведчикам бой на Ладожском озере, там погибли многие, чудом спаслись только Махмудов и три автоматчика. Да и те вернулись с обмороженными руками и ногами. Махмудов еще может ходить, а те трое лежат в медсанбате.
— Откуда вы родом? — спрашиваю я капитана не столько из любопытства, сколько из желания переменить тему разговора, дать ему возможность прийти в себя, немного успокоиться.
— Слышали про такой город — Кировабад? Раньше назывался Гянджа?.. Очень древний город Азербайджана!
— Не только слышал, — отвечаю я. — Даже бывал в нем! Осенью тридцать девятого года.
У моего собеседника вспыхивают глаза от радости.
— Вот чудеса! Встретить в такой глуши человека, который совсем недавно бывал в твоем родном городе! Какие же это дела привели вас в мою Гянджу?
— Хотел побывать на могиле Низами, — говорю я. — К тому же написать очерки о Гяндже для газеты.
— О, тогда вы, наверное, читали «Хамсе»! — с восхищением произносит он.
— Читал! Читал и другие поэмы Низами.
В дверь раздается стук.
— Войдите! — говорит Махмудов, сразу же изменившись в лице.
В дверях показывается моряк. Он стоит у порога и молча смотрит на Махмудова. В руках моряка какой-то пакет.
Махмудов отводит глаза, багровеет. Моряк все молчит.
— Знаешь что, дорогой… — сдерживая себя, произносит Махмудов.
— Я вас понимаю, товарищ капитан, — говорит моряк. — Ведь они были и моими товарищами, вместе ехали сюда из Владивостока…
— Я все это знаю! Уходи, не выводи меня из себя. — Махмудов отворачивается, барабанит пальцами по столу.
— Вы не обижайтесь, товарищ капитан, — говорит моряк. — Я же приказ выполняю. — Он вертит пакет в руке, не зная, что с ним делать. Поворачивается, уходит, вобрав голову в плечи.
— Сволочь, а не интендант бригады! — взрывается Махмудов и, встав из-за стола, приглашает меня в свою комнату. Зажигает свет.
И в этой комнате стены в фотографиях. Стоят две койки, стол. Махмудов сразу же устремляется к фотографиям.