Чтение онлайн

— Ведь Маркс был атеистом, — сказал Генри.

— Я знаю. Был, как и большинство коммунистов. Но я считаю, что это преходящее заблуждение. По их мнению, научное объяснение исторического процесса не совместимо с идеей бога, но ведь учение Христа использовало историю, не так ли? Историю Иудеи, во всяком случае.

— Да… Да, разумеется.

— Для меня, профессор, коммунизм — это политическая наука, а не вопрос веры.

Генри кивнул.

— Да, — сказал он. — Я понимаю вашу точку зрения. — Он поудобнее

устроился в кресле. — И кое в чем эти два учения соприкасаются, не так ли? В вопросе самопознания, например. Христос призывал к этому, а теперь призывает Мао Цзэ-дун.

— И это существенно, — сказал Элан.

— Я больше думал о самом себе: в вашем возрасте я имел, как мне казалось, очень твердое представление о том, что реально, а что утопично или реакционно. На деле же все наши представления об этих предметах подвержены изменениям под воздействием субъективных обстоятельств нашей жизни.

Священник молча наклонил голову.

— Я имею в виду вот что, — сказал Генри. — Священнику или бездомному бродяге легче стать коммунистом, чем миллионеру.

— Да, вероятно, это так, — сказал Элан.

— Но потом рано или поздно начинаешь понимать, что тебе не отвертеться, и хочешь не хочешь, а приходится признаться самому себе в том, что непреложные научные истины, в которые ты верил, не содержат в себе ничего непреложного и научного.

— И тогда вы задаете себе вопрос: к чему все это? Генри внимательно поглядел на священника и кивнул.

— Да. И в самом деле — к чему? Это нескончаемое обучение подростков, которые потом в свою очередь будут обучать кого-то, чтобы те затем обучали тоже, для того чтобы в конечном счете вы могли прийти к выводу, что все, чему вы обучали, так или иначе неверно.

— Теория должна проверяться действием.

— Вот именно, И если в результате всего обучения ваш подопечный вступает в жизнь и с первых же шагов разбивает себе лицо в кровь…

Элан молчал, не зная, кого в данном случае имеет в виду профессор.

— У вас был когда-нибудь свой приход? — неожиданно спросил Генри. Голос его звучал хрипло, слова, казалось, с трудом шли с языка.

— Был в Нью-Йорке на протяжении двух лет.

— Приходилось ли вам когда-нибудь слышать о том, чтобы девушки знакомились с мужчинами на улице? С мужчинами много старше их самих. И приводили их к себе домой?

— Да, — сказал священник. — Это бывает.

— Почему? Что их на это толкает?

— Причины могут быть различны, мне кажется.

— Но ведь это же противоестественно? Когда мальчишки соблазняют девчонок — это одно… Но чтобы девушка… с каким-то пожилым барменом…

— Обычно в этих случаях что-то, значит, неладно в семье.

— А все-таки, что же именно?

— В разных семьях по-разному.

Наступило молчание. Элану не хотелось продолжать этот разговор, но менять тему казалось неудобным. Он

смотрел на нервно сплетенные пальцы Генри Ратлиджа.

— Вы знакомы с моей старшей дочерью Луизой? — внезапно спросил Генри.

— Нет… не знаком.

— Она пыталась… она пыталась покончить с собой. Это было на прошлой неделе… — Профессор вздохнул, выпрямился в кресле. — Мы предполагали сначала, что это произошло потому, что ее изнасиловали, но потом выяснилось… — кривая усмешка на лице профессора превратилась в гримасу боли, и, сделав над собой усилие, он закончил фразу: — выяснилось, что это она сама… сама обратилась к этому… к этому проходимцу… к этому пожилому прохвосту.

Элан молчал. Он сидел очень тихо и ждал, скажет профессор еще что-нибудь или нет.

— Словом, это неизвестно, — сказал Генри и безнадежно пожал плечами. — Неизвестно, как или почему до этого дошло. Возможно, что-то было не так у нас в семье. Ведь вы сами сказали: обычно причина кроется в семье…

— Да, — сказал Элан. — Но как правило, это бывает, когда люди живут в нищете, в тесноте. — Он улыбнулся. — В вашем же случае это совсем не то.

— Конечно, — сказал Генри. Лицо его было серьезно, озабоченно, он, казалось, ушел в себя. — Не знаю, что послужило причиной. — Он поднял глаза на Элана. — Надеюсь, вы не в претензии на меня за это… за эту исповедь?

Священник покачал головой.

— Мы, в сущности, самая обычная семья, — сказал Генри, — хотя со стороны может показаться, что мы живем какой-то особой жизнью. Я не пытаюсь снять с себя ответственность за то, что случилось с Луизой, но просто я не считаю, что ее беда — это что-то из ряда вон выходящее. Я сам знаю двух-трех девушек у нас в Кембридже, которые развелись с мужьями, когда им еще не исполнилось двадцати.

— И ваша дочь тоже развелась?

— Да. А вышла замуж она всего полгода назад.

— За кем же она была замужем?

Генри вздохнул.

— За каким-то шалопаем из Калифорнии. Самый заурядный хиппи. Ничего примечательного.

Они помолчали. Затем Элан сказал:

— Пожалуй, я готов согласиться с вами, профессор: это явление социального порядка.

— Как бы мне хотелось… — проговорил Генри. — Как бы мне хотелось понять все это. — Он взял чашку, отхлебнул кофе, совсем остывший. Священник последовал его примеру.

— А вы понимаете? — спросил Генри,

— Нет, не вполне.

— В каком аспекте следует это рассматривать? Политическом? Религиозном?

— Я бы сказал: в политическом.

— Разве она не согрешила?

— Видите ли, — снова улыбнулся Элан, — что мы можем знать?

— Она могла быть развращена, хотите вы сказать?

— Едва ли. Это не происходит так внезапно.

— В том случае, если это не врожденное.

— Врожденная извращенность?

— А почему бы нет?