Дочь партизана
Шрифт:
Роза не считала меня занудой. Я оказался как нельзя кстати. Я пил кофе, пожирал ее обожающим взглядом, слушал ее рассказы, на прощанье чмокал в щечку. Она была совершенно поглощена собой. Обычно считается, что это порок, зато ей не мог наскучить собеседник-молчун.
В тот день она показала мне дом, затем в итальянской кофеварке сварила кофе на заляпанной плите, и мы сели в кресла. Она спичкой зажгла газовый камин, от нее же прикурила. Больше всего Роза любила черные сигареты «Русское собрание», но иногда курила «Абдуллу». Прихлебывая
По правде, я не знал, о чем говорить, но она вроде бы и не ждала никаких слов. Я был в растерянности. Девушка хорошо одета, курит изысканные сигареты, и все в ней безукоризненно, вот только обитает она в грязном сарае. Принцесса на навозной куче.
– Откуда вы родом? – наконец спросил я.
– Из Югославии. Вообще-то я сербка.
– Я мало что знаю о Югославии. Хорошая страна?
– Кому как, – пожала плечами Роза. – Англия хорошая?
Мы улыбнулись.
– Сейчас не особенно, – ответил я.
– Наверное, вас интересует, почему я живу в этой грязной дыре?
– Любопытно, – признался я.
– За жилье плачу пять фунтов в неделю.
– Надо же! Гроши.
– Когда крыша не протекает. Это дом жилищного кооператива, рано или поздно пойдет на слом, но пока его сдают задешево, потому что «не пользуется спросом», хотя желающих навалом. – И Роза усмехнулась: вот, мол, нелепость какая.
– И все же непонятно, почему вы здесь живете.
Она так на меня посмотрела, будто я идиот какой.
– Экономлю. Деньги нужны, у меня большие планы.
– И много скопили?
– Говорю же, я была шлюхой. Прилично заработала и решила: все, с меня хватит. Сейчас на отдыхе. – Она явно собой гордилась. – И потом, меня нет, а здесь удобно прятаться. Тот верхний парень числится Джоном Хорроксом, а я вроде как Шэрон Дидзбери. Так звали прежних постояльцев, и вместе с жильем мы взяли их имена. Иначе морока и бумажная канитель.
– Что значит – вас нет? – уточнил я. Может, это образная характеристика ее душевного состояния.
– Ни визы, ни разрешения на работу. Я крохотный паразит. – Чуть раздвинув пальцы, Роза показала степень своей вредоносности.
– Где-нибудь учились?
– У меня диплом Загребского университета, – обиделась она. – Во всяком случае, я туда поступила.
– Ого! – сказал я, ничего лучше не придумав.
– Я здесь, потому что надурила. Все исходит на дерьмо. Подношу картошку ко рту – глядь, а это дерьмо в конском волосе. Я уж привыкла, что в зубах волосатое дерьмо вечно застревает. – Роза выпустила дымную струйку и раздумчиво добавила: – Но теперь все нормально. Хватит с меня дерьма. Хотите, расскажу?
– О чем?
– О Розе, которая надурила и объелась дерьма. Смешная история.
Я пожал плечами. Тогда мне хотелось одного – переспать с ней. Но если ты запал на женщину, ты готов слушать ее рассказы, потому что тем самым приближаешься к цели.
– Вся моя жизнь сплошное дерьмо. – Роза выдохнула дым
4. Мой папаня
Мой отец партизанил с Тито.
Вот о чем я поведала. Мне нравилось рассказывать о своем папане. Ни разу в жизни дурного слова о нем не сказала, чему Крис подивился, дослушав историю до конца. В том-то и штука: хочешь заинтересовать – не дай догадаться.
Из-за повязки на глазу отец смахивал на пирата, с войны у него в теле застряли пять пуль. Каждый год в больнице он делал рентген, а дома пришпиливал снимок на кухонное окно и смотрел, куда пули сместились. Рассчитывал, что когда-нибудь железяки выйдут наружу и можно будет рядком выложить их на каминной полке. Вот такая вот мечта. Отец часто говорил: «Может случиться, что какая-нибудь дура забредет в легкое, тогда я бац! – и помру». Вскидывал бровь и щелкал пальцами.
Я запомнила, как он изображал свою смерть, и однажды, когда мы с Крисом выпили винца и чуток захмелели, разыграла эту сценку.
– Ну вот, значит, пуля попадает в легкое, – отцовским басом говорила я, – и мне больно. Очень больно. Я хватаюсь за грудь, вскрикиваю – а-а-а-а-а! – машу руками, вот так, захожусь кашлем – кха! кха! кха! – и вдруг харкаю кровью. Понятно? Я захлебываюсь, кровь уже стекает по подбородку, и тут является твоя мамаша. Понятно? Муж, говорит, ты изгваздал сорочку, а я только что ее постирала! Я, значит, на полу помираю, а женушка присыпает солью рубашку, чтоб не осталось кровавых следов.
Я уже на грязном полу и якобы умираю, но в одной руке у меня сигарета, а в другой стакан с вином.
– Заканчивал отец всегда одинаково. Мой труп завернут в государственный флаг, говорил он, и отвезут на мясокомбинат, где из меня наделают пирожков, которыми маршал Тито попотчует президента Соединенных Штатов, прибывшего с визитом. Одни мои кости смелют в муку и удобрят поля, а из других наварят книжный клей, и тогда я даже мертвый буду полезен.
Крис смотрел на меня, распростертую на полу, и взгляд его светился искренней симпатией и нежностью.
– И так всякий раз после рентгена? – спросил он.
– Еще на вечеринках с друзьями.
– Наверное, ты была милой девочкой, – сказал Крис.
– Даже в самой вздорной бабе прячется милая девочка, – ответила я.
– Тебе в актрисы бы. Надо же, играешь смерть и даже вино не разлила.
Отцу нравилось меня пугать, рассказывала я. Приподнимет повязку, под которой пустая глазница, скрючит пальцы, мол, это когтистые лапы, и, утробно рыча, гоняется за мной по дому. Потом я перестала бояться, и догонялки превратились в обычную игру со всегдашней щекоткой напоследок. Но подружки мои и братнины приятели от пустой глазницы неизменно балдели.