Чтение онлайн

— Понятно. Тебя заботит не моя жизнь, а твоя собственная.

— Разумеется, ваша жизнь меня заботит, — холодно возразила она. — Вы гость моей страны. Я отвечаю за вашу безопасность и комфорт.

— А помимо этого, не дашь за меня ни гроша.

— Какой смысл, если вы сами не цените свою жизнь? Я не преследую безнадежных целей.

Он резко вздохнул.

— Что ж, это горько слышать, — сказал он. — Правда редко бывает приятной. Не то чтобы я был лично знаком с правдой, но… К лешему! Эсме, ты меня совсем не знаешь!

Она

почти пожалела его. Она и подумать не могла, что хоть что-то из того, что она скажет, может задеть за живое высокомерного Вариана.

— Да, я знаю только то, что вижу, — согласилась она. — Возможно, есть смягчающие обстоятельства.

Он задумался.

— Может, да. Может, нет. Как будто… а, не важно. Смягчающие обстоятельства, — несколько спокойнее продолжал он. — В английском языке у тебя богатый запас слов.

— Мой родной язык красивее, но иногда в вашем больше возможностей для выражения мысли.

— Не иногда, а всегда. Ты непременно найдешь слова, чтобы передать любые нюансы.

Она кивнула:

— Вы не знаете наш язык и поэтому не понимаете. В албанском нюансы можно показать интонацией. Он тоньше, в нем больше чувства.

— Может быть, и так. Но к сожалению, говорящих на нем я нахожу чрезвычайно бесчувственными.

Эсме ощутила укол совести. Она его проигнорировала. Совесть — дура, если отзывается на жалобы испорченного, самовлюбленного распутника.

— Ваше мнение безосновательно. В Рогожине мои соотечественники обращались с вами, как с принцем. Чего еще вам надо?

— Твои соотечественники были бесконечно добры и снисходительны. Наверное, мне следовало выразиться точнее. Я имел в виду тебя.

— Вы находите меня бесчувственной?

Он завозился в седле, и кобыла под ним сердито фыркнула.

— Я не совсем это хотел сказать. Ты ухаживала за мной с большой добротой, и я тебе очень признателен — ты спасла мне жизнь…

Эсме ждала, но его светлость не прояснил мысль до конца.

— Тогда я не понимаю, чем вы недовольны, — надменно сказала она. — Когда сами поймете, окажите честь, просветите меня.

Они добрались до Лушнии к середине дня, и там Вариан впервые столкнулся с суровой реальностью албанского племенного суда. Два человека подрались, один убил другого и скрылся, а вожди племени убитого подожгли его дом и земли. Началась еще одна кровная месть.

Хотя Эсме уверяла его, что гость может не опасаться нападения, Вариан отказался задержаться в этом городе, даже несмотря на обещание горячей ванны.

— Какое варварство, — сказал он, когда они миновали выжженное поле. — Можно наказать человека за убийство, но зачем наказывать его жену и детей и сжигать их имущество?

— О его семье позаботятся другие, — жестко пояснила она. — По крайней мере их не бросят в темницу за бедность. Отец говорил, что в Англии всю семью могут посадить в тюрьму за то, что у них нет денег.

Удар

оказался метким. Лорд Иденмонт сам сидел в долговой тюрьме. А что касается его земель, ему не понадобился факел, чтобы их опустошить.

Но все равно он предпочел бы спорить, чем терпеть многочасовое ледяное молчание. Вариан не привык к холодности и к открытому презрению, оно волновало его больше, чем он мог предположить.

Он не знал, как с ней спорить. Все его попытки защитить себя казались брюзжанием… От этого он выглядел еще более инфантильным. Это какой-то ужас! Иденмонт, который лестью мог разогреть самую каменную вдову великана-людоеда, не мог высечь искру тепла в девочке-подростке.

До чего он докатился! Хочет заставить ее ругаться, насмехаться над ним — что угодно, лишь бы не это пренебрежительное равнодушие.

— Действительно, мы, англичане, высоко ценим деньги. Это отличает нас от менее цивилизованных народов, — провокационно добавил он.

— Вы, англичане, признаете единственную цивилизацию — собственную, — отозвалась она. — Албания строила прекрасные дворцы и создавала великие произведения искусства, когда ваши предки жили, как животные, в пещерах или грязных лачугах. Римляне посылали своих сыновей сюда, в Аполлонию, чтобы из них воспитали воинов, и эти люди переплыли через моря и одержали победу над дикарями вашего маленького острова. Время от времени сюда приходили другие народы и пытались нами управлять, но они не смогли подчинить нас своей воле. Они не смогли разрушить наш язык — ни греки, ни римляне, ни даже турки. Они правили нашей страной четыреста лет, и в итоге те немногие, кто говорит на турецком языке, — сами турки. Сколько потребовалось нормандцам, чтобы превратить ваш народ во французов? Неделя? — язвительно закончила она.

— Только потому, что мы исключительно дружелюбны. И не такие упрямые, как вы. Конечно же, твой народ остался предан одному языку, потому что был не способен выучить другой.

— Как вы можете говорить такое? Это просто невежественно! Я свободно говорю на четырех языках и могу объясняться по-турецки.

— Потому что ты наполовину англичанка. Она бросила на него убийственный взгляд.

— Это и есть тот зловредный взгляд, о котором говорил Петро? — спросил Вариан. — Надо признаться, хорош. Если бы я не так затвердел в грехе, он заставил бы меня замолчать на полмесяца.

— Вы нарочно меня провоцируете, — предположила она. — Зачем? Вам нравится, когда я бранюсь?

— Да. Ты выдаешь замечательные речи. Я бы желал, чтобы ты заняла мое место в палате лордов. Ты бы очень оживила ведение дел.

Эсме в Англии. Такая перспектива напугала Вариана. Что там из нее сделают, из этой свирепой нимфы? Прибавим несколько лет — допустим, когда Эсме будет восемнадцать, — поместим ее в «Олмакс», в блестящее и занудное высшее общество. И что тогда?