Дочь Клеопатры
Шрифт:
Мы миновали тяжелые бронзовые двери. Пустой коридор наполняли струйки лавандового дыма, курившегося над кованой треногой. Мы впустили ночной сквозняк, и огонь от пылающих факелов, закрепленных на стенах железными скобами, затрепетал на ветру. Жрецы продолжали заниматься своими обязанностями. Перед нами явился старец в золотых одеяниях.
— За мной, — сказал он, и стало ясно: нас тут ожидали.
Мы долго шагали за ним по запутанным коридорам, и даже солдаты, болтавшие всю дорогу, точно трещотки, не умолкая даже затем, чтобы набрать в грудь воздуха, теперь не издавали ни звука и восторженно рассматривали
— Он и вправду был белокурым?
Жрец нахмурился: видно, впервые слышал подобный вопрос.
— Цезарь, его изобразили точно таким, как при жизни.
Октавиан издал самодовольный смешок, и я наконец поняла, для чего мы здесь. Между его лицом и портретом на стене трудно было не заметить определенного сходства. Чистая кожа, маленький рот, прямая линия носа, светлые глаза… Значит, Октавиан вообразил себя наследником Александра, новым завоевателем не только Египта, но и целого мира. И разве покойный дядя, Гай Юлий Цезарь, не положил начало его победоносным походам?
Перед нами возникла лестница, уходящая в глубокую темноту, и Птолемей жалобно всхлипнул.
— Потерпи, несколько ступенек — и все, — прошептала я.
И, увидев, что он собирается спорить, прижала палец к губам.
Старец пошел вперед, указывая дорогу. Мертвую тишину нарушали только шорох наших шагов и еле слышное потрескивание факелов. Юба спустился последним. Когда за нами захлопнулась дверь, младший брат испуганно вскрикнул.
— Только не здесь! — рассерженно прошипел Александр, зажав ему рот ладонью. — Нечего тут бояться.
Впрочем, никто и не думал обращать внимание на Птолемея. Взоры мужчин приковало к себе хрустальное ложе величайшего в мире царя. В сумеречном чертоге стоял насыщенный запах корицы, мирры и кассии.
Неуверенными шагами Октавиан приблизился к саркофагу, и жрец поднял крышку, чтобы все могли увидеть героя таким, каким он был когда-то. Послышались восхищенные вздохи. Даже маленький Птолемей потянулся вперед.
— Всего лишь тридцать два года, — проговорил Октавиан, уставившись на царственный лик, овеянный трехсотлетним покоем, и необычайно крупные розовые ладони, сложенные поверх кирасы на могучей груди.
А потом подозвал Агриппу и Юбу, чтобы те встали рядом. Хотя его волосы действительно были очень близкого золотого оттенка, широкоплечий нумидиец с его внушительным ростом оказался более всех похожим на Александра. При скудном факельном свете я пригляделась к чужеземному принцу. От подкованных сапожными гвоздями сандалий и до ярко-красной накидки это был настоящий римлянин, только длинные черные волосы выдавали его происхождение.
— Агриппа, корону! — приказал Октавиан.
Тот поспешил извлечь из складок плаща тонкую золотую диадему в виде переплетенных листьев.
Октавиан бережно возложил ее на чело Александра
— Этот перстень станет символом Римской империи.
— Но, Цезарь, он принадлежит…
Агриппа развернулся, и возражения умерли на устах жреца, не успев сорваться.
Октавиан поднял жесткую руку Александра Македонского и потянул украшение на себя. От напряжения локоть неловко дернулся назад, послышался тошнотворный хруст…
— Его нос! — ахнул жрец.
Октавиан в самом деле сломал переносицу величайшему из царей.
Все в ужасе замолчали. Наконец низкорослый римлянин воскликнул:
— Что это значит? — и огляделся вокруг. — Может, послать за авгурами?
— Не стоит, — ответил Юба.
— Но это хорошее знамение или дурное? Какой в нем смысл?
— Такой, что в истории наступит переломный день, когда вы затмите завоевания Александра и сами овладеете миром.
В глубине темных глаз мне почудился насмешливый блеск, однако Агриппа серьезно кивнул:
— Я согласен.
Октавиан по-прежнему не шевелился; его рука так и застыла над телом.
— Это может быть только добрый знак, — повторил Агриппа.
— Да… Да, знамение свыше, — кивнул Октавиан. И неожиданно прибавил: — Видно, я стану преемником Александра Македонского.
Жрец робко спросил, не желает ли столь высокий гость осмотреть и прочие усыпальницы, но тот находился под слишком сильным впечатлением от свалившегося на его голову пророчества и бросил в ответ:
— Я пришел сюда повидать царя, а не целую череду покойников.
У двери я обернулась на покалеченное лицо великого человека, которому Птолемеи были обязаны трехсотлетним господством, и задумалась: не уготована ли столь же плачевная судьба всему Египту?
Несмотря на то что Юба с Агриппой объявили сломанный нос покойника доброй приметой, по дороге к выходу из усыпальницы свита Октавиана подавленно молчала. Зато рев толпы на улицах (тут были и горожане, и воины, и заморские купцы, и даже рабы) мог бы заставить богов заткнуть уши. Солдаты сгоняли всех жителей Александрии в назначенное место.
— Что дальше? — разволновался Птолемей.
— Пойдем в гимнасий, — ответил ему Александр.
— Туда, где папа дал мне корону?
Юба поднял брови. Хотя малышу в то время было всего лишь два года — возраст, от которого остается не слишком много ярких картин, — он ясно помнил тот вечер, когда отец воссел рядом с матерью на золотом престоле и провозгласил Цезариона не просто своим наследником, но и преемником Юлия Цезаря. Тогда же он, наперекор воле Рима, объявил о браке с мамой. Александру были пожалованы Армения, Мидия и еще не завоеванная Парфия. Мне достались Киренаика и остров Крит, а Птолемей стал царем всех Сирийских земель. Несмотря на то что правители нашей династии носили простые матерчатые диадемы, расшитые крошечными жемчужинами, отец преподнес нам золотые короны с рубинами, и этот щедрый подарок навсегда отложился в памяти малыша. Вот только теперь люди Октавиана переплавляли золото в уплату воинам-победителям, а наше наследие обратилось в прах.