Дочь Клеопатры
Шрифт:
— Марцелл! — возмутилась Октавия.
— Но это правда! Помнишь, чем кончился пир у Поллиона?
— Поллион — вольноотпущенник, он и курицу правильно не приготовит, — возразила мать и вновь обратилась к нам: — Здесь можете спокойно есть все, что подадут.
Непослушный сын за ее спиной отрицательно замотал кудрями. Брат хохотнул, и мне едва удалось сдержать улыбку. Перед нами выросли широкие бронзовые двери виллы Октавиана, и я вонзила ногти в ладони. В ушах невольно зазвенел сердитый голос матери: в таких случаях она всегда велела
— Пришли, — с тревогой произнес Александр.
Я взяла его под руку, и мы шагнули за порог в вестибул. Дом поразил меня простотой. Ни кедровых столов, инкрустированных самоцветами, ни пышных чертогов, задрапированных индийскими шелками. Лишь бледная мозаика изображала выступление актеров, да старая комедийная маска на стене встретила нас пустыми глазницами и зловещей усмешкой. В атрии горели свечи перед бюстами Юлиев, но я не увидела ни одной крупной статуи Октавиана или его родных. Только мрамор с голубыми прожилками на полу позволял догадаться, что здесь обитает герой-завоеватель.
— Мы словно попали в дом купца, — шепнула я.
— Или крестьянина, — отозвался брат. — Где же у них мебель?
Впрочем, когда у самого триклиния раб торопливо вышел нам навстречу, я мельком заглянула за дверь — и поняла замысел Октавиана. Если там, где часто бывают посетители, была самая что ни на есть затрапезная обстановка, то в летней пиршественной комнате, куда разрешался доступ только приближенным особам, даже подставочки для яиц и кубки поблескивали серебром. С кушеток роскошными складками ниспадали яркие красно-коричневые шелка, а мраморный фонтан извергал ароматную лавандовую водичку. Одной стороной комната выходила в сад; на ветру колыхались длинные льняные занавески, сквозь которые просвечивало заходящее солнце.
— Перед людьми он прикидывается скромным, — неодобрительно произнесла я по-парфянски.
— А для приятелей закатывает царские пиры, — подхватил мой брат.
Номенклатор, как нас и предупреждали, громко объявлял имя каждого из прибывших. Когда наступила наша очередь, все повернули головы.
— Александр Гелиос и Клеопатра Селена, царевич и царевна Египта.
Послышался удивленный ропот, и гости принялись оживленно переговариваться.
— Идите за мной, — мягко сказала Октавия, отпустив Галлию в атрий, поужинать с хозяйскими рабами.
Пересекая комнату, я заметила, как из-за углового столика поднялась Юлия. Единственное дитя Октавиана, она ничем не напоминала его — видимо, унаследовала внешность от матери. Этим вечером на красавице была бледно-голубая туника.
— Марцелл! — Юлия улыбнулась, бросив в мою сторону холодный оценивающий взгляд. — Идем, — проворковала она и, вложив ему в руку изящную ладошку, повела нашего спутника прочь.
Я хотела пойти за ними, но Александр успел меня удержать.
— Мы сидим не с ними. Вот наше место.
Он указал на кушетку, где Цезарь что-то писал на свитке. Нам предстояло ужинать в обществе Юбы, Агриппы
— Вы почетные гости, — произнесла Октавия.
Ее брат наконец поднял глаза и вяло улыбнулся кончиками губ.
— Как мило, — сказал он, имея в виду наши новые одежды, и выпрямился; остальные за столиком тут же последовали его примеру. — Почти как римляне.
— Они и есть римляне, — уточнил Агриппа.
— Наполовину. Вторая-то половина греческая.
— Да, но сколь удивительное сочетание, — одобрительно проговорил Меценат.
Октавиан поднялся с места, и весь триклиний погрузился в молчание.
— Представляю вам отпрысков царицы Клеопатры и Марка Антония, — изрек Цезарь. — Селена и Александр проделали долгий путь из Египта, чтобы завтра принять участие в тройном триумфе, празднестве в честь моего успеха в Иллирии, выигранного сражения при Акции, а также в честь присоединения Египта.
Комната взорвалась громом аплодисментов. Нижняя губа предательски дрогнула, но я взяла себя в руки.
— А нынче вечером, — продолжал Октавиан, — будут проданы с торгов следующие трофеи.
Он щелкнул пальцами. Рабы поспешили вкатить в чертог двадцать покрытых тканью статуй. Некоторые отличались огромным размером, другие могли поместиться у меня на ладони. По комнате пробежал взволнованный шепоток.
— Ставки, как всегда, совершаются вслепую. — Цезарь коротко усмехнулся. — Приятного пира.
С этими словами он опустился за столик. Октавия подала нам знак полулечь на кушетки. Мы чувствовали себя ужасно неловко в таком положении. Юба даже ухмыльнулся мне через стол.
— Смотри-ка, настоящая римлянка. Надо сказать, туника тебе куда больше к лицу, чем хитон. Ты даже буллу надела.
Я сердито прищурилась.
— Это вещица Октавии.
— Тебе идет.
— Александр, Селена, — вмешалась Октавия, — вижу, вы уже знакомы с Юбой. Мецената, наверное, тоже помните. А это его жена Терентилла. Моя добрая подруга и большая любительница театров.
— Очень приятно, — улыбнулась та, о ком зашла речь, и я заметила ямочки у нее на щеках.
С первой минуты нашего появления ее супруг только и делал, что глазел на моего брата.
— А это историк Ливий и поэт Вергилий.
Других соседей за нашим столиком не было. Когда рабыни внесли большие серебряные чаши с едой, Октавия тихо шепнула:
— Gustatio.
Очевидно, так называлось первое блюдо, состоявшее из капусты в уксусе, улиток, цикорного салата, аспарагуса, моллюсков и больших красных крабов. Каждый из присутствующих накладывал себе из чаши, стоявшей посередине, чего и сколько пожелает. К счастью, здесь, как у нас на родине, были в ходу салфетки и даже ложки с заточенными концами, которые можно использовать вместо ножей. Я выбрала несколько моллюсков, а съев их, задумалась, как поступить с пустыми ракушками. Тут Агриппа бросил свои прямо на пол, и мой брат беззаботно последовал его примеру.