Дочь генерала
Шрифт:
— Я им чужой, понимаете? — сказал он наконец. — Я чувствую, что мешаю своей матери. Даже в своей комнате, через стену это чувствую. Даже здесь, сейчас… — Он махнул рукой в сторону дома из желтого кирпича, повернулся ко мне и посмотрел в глаза: — А вы знаете, каково жить без родного отца?
— Я с шестнадцати лет живу без отца. Как уехал из отчего дома и поступил в институт.
— Но вы же могли приехать к отцу, написать ему письмо? Посоветоваться о чем — то… попросить?
— Да, мог, конечно. Но я этого не делал. Мы не были настолько близки.
— Денег, — сказал юноша, опустив глаза. — Я бы купил себе квартиру и оплатил учебу в универе. Я физиком стать хочу. Как он, — прошептал мальчик и достал из кармана мятую карточку.
На фотографии была моя счастливая физиономия, круглая, лопоухая и без бороды. Рядом стояла Маринка в красном платье. Ну, конечно, мы были влюблены. Тогда мы верили в нашу любовь, верили, что это на всю жизнь. Когда Марина ушла от меня к сыночку дипломата, — я это воспринял, как ужасное предательство. Да, да, в том самом доме из желтого кирпича все у нас началось и все потом кончилось. Самовлюбленный мажор бросил Маринку. Что было с ней дальше, я не знал. Оказывается, она родила сына. Моего сына.
Деньги… Да, эта презренная материя пронизала всю нашу жизнь. Конечно, слышать крики своей матери — от этого можно и с ума сойти. А Марина, помнится, в определенные моменты теряла контроль и кричала во весь голос. Да, трудно парню. Спрашивается, как ему без образования и связей заработать огромную сумму на квартиру? Смог бы я в молодости купить жилье по нынешним ценам? Вряд ли. Что ж, если у меня появилась такая нежданная возможность, отчего бы ему и не помочь? Тут ведь даже трудиться не надо — просто протянуть деньги и всё…
Я встал, прошел к официанту и попросил у него какую-нибудь сумку. Он предложил мне черный с золотом пакет. Я в туалете переложил в него половину содержимого белого кейса и вернулся за стол.
— Возьми это. Вернись домой. Купишь себе квартиру и… учись в своем «универе».
— А вы? — спросил мой сын.
— Сейчас тебя проводит вот это мужчина. Скорей всего мы больше не увидимся. Прощай.
Григорий согласился отпустить охранника на полчаса. Я попросил его еще забросить белый кейс ко мне домой и написал на салфетке адрес. Позвонил жене и предупредил о визите. Они ушли — онемевший сын и невозмутимый хозяин бицепсов. Григорий спросил:
— Так этот «тайный плод любви несчастной» — от Маринки? Надо же! Героическая девушка. Гордая! Что же она сына тебе не предъявила?
— Ты же сам сказал: гордая.
Мое лицо ласкало заходящее солнышко. Григорий с девушкой ворковали о чем-то. А меня по-прежнему несли в золотистую даль пронизывающие струи блаженства.
…И неважно, что в густых ветвях плакучей ивы секунду назад мелькнуло перекошенное от злобы лицо сына Гарика…
…И неважно, что жить мне осталось несколько минут…
В моем сердце не осталось никаких желаний. Я полностью отдался во власть блаженному струящемуся покою.
— Гриша, прости меня, если чем обидел, — произнес я неожиданно. — Ты бери девушку и уходи по
— Ты кого-то видел? — спросил Григорий.
— Да. Сына твоего первого врага — Гарика. У тебя минут пять. Не больше.
— А как же ты?
— За меня не волнуйся. Я с ним хорошо знаком. Договорюсь. Идите!
Они ушли. Я сидел с закрытыми глазами. Передо мной кружились как в калейдоскопе розовые и зеленые созвездия. Сын Гарика обнаружил мою причастность к врагу отца. Когда он поймет, что Григория упустил, ему ничего не останется, как отомстить мне. Ну и пусть.
На душе стоял дивный покой.
Едва слышно хлопнул выстрел. Мою голову навылет пробила пуля. Кто-то громко вскрикнул, и наступила полная тишина.
Мое тело медленно падало со стула на дощатый пол…Не от инфаркта или ожирения — а от пули! Красивая смерть для мужчины. Раньше я думал, как это можно на войне умереть «за други своя», не проливая чьей — то крови? Теперь узнал. Заходящее солнце последний раз ослепило меня прощальным лучом, и всё вокруг утонуло в зареве моего последнего заката.
В этом золотом океане увидел я мамины руки в малиновом варенье.
Полет белых чаек над морской волной.
Еще букет белых лилий, который поднес учительнице в первом классе.
Марину в роддоме с нашим сыном у груди.
Наташу в белом платье на приморской набережной. Такую счастливую!..
Киску в детсадике и вишенку на её шкафчике для одежды. И глаза ее круглые, пытливые, широко распахнутые на мир, такой красивый, загадочный и чудесный.
Своих ушедших друзей, с которыми начинал бизнес: Олега, Володю, Сашу, Алексея, Сергея, Валеру, Костю, Бориса. Они протягивали мне руки оттуда, сверху, где сияет свет…
А еще первое свое причастие двадцать лет назад и последнее — в прошлое воскресенье на Успение.
И еще Григория в белой машине без пиджака, с молчаливой девушкой.
И дочку его Танюшку с венчальной короной в огромном белом соборе и моего сына рядом.
И даже своих внуков, щекастых и беззубых…
В этот последний земной миг я понял, что мне довелось прожить в общем — то счастливую и интересную жизнь. И ничего, кроме благодарной любви, я не чувствовал.
Свет немеркнущий
Утром в Великую Субботу Сергей проснулся с блаженной улыбкой. Сквозь легкие занавески в комнату пробивались лучи яркого весеннего солнца. Вдруг он вздрогнул, открыл глаза и оглянулся. Тихо застонал и взялся за голову:
— Боже! Какой же я урод! Уже и помереть не могу по-человечески. Размечтался!.. Да тебе, Серега, до мучеников, как пешком до луны.
Под боком зашевелилась Наташа. Он посмотрел на ее заспанное, чуть опухшее лицо, похожее на детское. Она тоже улыбалась, приходя в себя. Сергей вспомнил слова Богородицы: «Не обижай Мою Наташу. Не делай Мне больно». Как же она без меня? Я ведь нужен ей, нашему ребенку…