Дневник, Загвоздина Наталья Александровна

Дневник

на обложку

Загвоздина Наталья Александровна

Шрифт:

* * *

Вороны – как пепел, встревоженный – ветром, их линии – пели, замедлив – на ветках. И в угль – обращались, и глазом вороньим они мне – прощали, что с ними – не вровень.

* * *

Знакомая близость потери. Печально гудок прокричал. Где мой паровозик потеет, день – к ночи, и жалобно чахл пейзаж запылённой равнины, где сроду несёт на хвосте сорока – судьбу… Где ранимы, чтоб жить, забывать и хотеть…

* * *

Оранжево

качается луна. Растёт и завершается – сегодня. О, как под полнолуньем солона вечерняя роса, и как свободна от горечи и надобности зреть, и будущей невысказанной ночи тяжёлая луна, – смятенья средь к росе почти привыкли наши ноги…

* * *

Ты предо мною лист опять! Как далеко я исчезала! Меж нас не будет состязанья, я напишу от А до Ять все буквы стройные на белом испуганном твоём лице, но лишь не выстрою их в цепь, позволив танцевать и бегать… Я их пущу летать и плыть и погибать в своих сраженьях, чтобы необщим выраженьем лица доверчивого быть.

* * *

Я в этом дне не знаю тайн его живых прикосновений, освободило сада край окно, открытое для зренья. Угадываю слабый стук листа, упавшего на землю, покинувшего старый сук ствола, которого приемлю изгиб и ветреность ронять, что было некогда желанно, и корни вновь обременять работой жизни неустанной…

О себе забытой

Как маленькая, на коленях на подоконнике стою и простодушно не таю, что исповедоваться лень мне. Я послежу за тенью крыш, за псом, спешащим наудачу… Бесповоротно меньше знача, чем тот – оставленный – малыш.

* * *

Е. Колъченко

Такая утром благодать, что сердцу ничего не надо. Душа не просит угадать, кому дарована отрада… Трепещет золото листов, его последний всплеск – неровен, среди чернеющих крестов свободных веток – посторонен. Уже не дерева сиротств, ещё не моего – товарищ, ты отклоняешься и манишь и изменяешь тени рост… Кому вершить земной удел дано – не ведает природа. Негромко наступает день, чернеют земли огородов, расположившихся окрест домов, глядящих поневоле на это маленькое поле, на этот беззащитный лес…

* * *

Немилосердна – тишина. Больная голова – что идол. Опять рука отягщена судьбой – кариатиды. Что проку голову держать в руках, на плахе… В перечислении держав — что этой птахе? А где-то – зной и дев чреда, и – ни усилья – в станах… И,

как зверьё, чуть – на чердак, в – другие – страны.

* * *

Где сад и ночь, я быть хочу и ощутить, касаясь чуть ладонью чуткого ствола, его негромкие слова. И кроны, и корней усилью сердцебиением внемлю. Луна, торжественно обильна, взошла, подобна кораблю, в просторе бедствуя небесном, качаясь в облачных волнах… Свет, заполняющий окрестность, означил тени на стволах… С своею спутницею верной среди деревьев встречу день, и постепенно проблеск первый сотрёт мою ночную тень.

* * *

Неравны наши дни – вокруг миры планет, как в нас – миры сердец, закрытые для глаз… Нам время смотрит вслед исчерпанностью глав, затягивая грудь – на прошлое – плотней. Будь дважды этот день – он дважды безымян остался бы затем, чтоб память – притеснять… В нём – право и предлог – остаться без ума сегодня, и потом – без радужного сна. Бежать навстречу дню, чтоб гнать его, как пса, забывшего, зачем служил он и кому… И снова узнавать, что это – только сам ты – день, и пёс, и бег, и – вожделенье мук…

* * *

Л. и Е. Колъченко

Ключи забросила – сегодня у друзей мне вечер коротать и вглядываться в полночь. – Всё хорошо! – вам волноваться полно, нам не дано избыть печали всей. Ключи забросила от дома, и стихов сама закрыла трепетные входы, — о, не волнуйтесь! – не погибнут всходы, неудержим ползущей стрелки ход. Мы кружимся за ней, но не узнать, что сбудется и сбудется вообще ли… И время ускользнёт в какие щели?… Давайте быть, друзья, – всё может стать.

* * *

В. Ш.

Вас за вниманье не благодарю и в знак не улыбнусь и не ободрю. Ночь тушит догоревшую зарю, и поезд – подан, и вагон ободран. И на одной скамье – не на один торопимся вокзал, как в передышку. В неволе тополиных паутин я Вас припомню, будто понаслышке… Припомню и вернусь на тот перрон; ночь, крадучись, укроет птичьи гнёзда, и только немигающие звёзды увидят засыпающих ворон…

* * *

С небес – крупа, с небес – несчастье, раскинуть руки – и расти! О Господи, меня прости, я жажду этого причастья! Я слышу длящийся призыв ко мне деревьев на перроне… Но привокзальные вороны не высмотрят моей слезы…

* * *

Хмель тополя горчит разлукой и грозой. Его тягучий вкус уже – на языке. Движенья лишены душа и горизонт, отверстое вчера – сегодня на замке. И больше – ничего. Взрываются сердца. Течёт привычно жизнь, не ведая – потерь… Но так и не узнав, что я была – сестра, со мною и во сне не встретишься теперь…

1-36 37 38 39 40 41 42 43