Дневник
Шрифт:
– Да.
– Серьезно?
– Да.
Было более восьми часов, в карете было темно, и я могла говорить, не боясь вмешательства моего несносного лица.
Суббота, 16 сентября. Я все еще продолжаю быть довольной; похвалы губернатора и губернаторши еще более возвысили меня в глазах отца.
Впечатление, производимое мною, льстит его самолюбию, я и сама не сержусь на то, что говорят. «Вы знаете, дочь Башкирцева замечательная красавица». (Эти бедные дураки ничего, значит, не видали!)
Гайворонцы. Воскресенье, 17 сентября. В ожидании моей будущей известности
Мы отправились в шарабане – отец, Поль, князь и я, около двух часов.
Теперь я в состоянии описывать, не зная даже названия всех предметов охоты; ежевика, тростник, трава, лес – такой густой, что едва можно было проехать, ветки, хлеставшие нас по лицу со всех сторон, чудесный чистый воздух и мелкий дождик, очень приятный для охотников, которым жарко.
Мы бродили, бродили, бродили.
Я обошла с заряженным ружьем вокруг маленького озера, готовясь выстрелить, если вылетит утка. Но… ничего! Я уже хотела выстрелить в ящериц, которые прыгали у меня под ногами, или в Мишеля, который шел за мною, не спуская с меня глаз: я была в мужском костюме, и это возбуждало в нем самые преступные мысли.
Я нашла золотую середину, ту золотую середину, которой никак не может найти Франция, и я убила наповал ворону, сидевшую на верхушке дуба и ничего не подозревавшую, тем более, что отец и Мишель, лежавшие на лужайке, привлекали ее внимание. Я вырвала перья из ее хвоста и сделала себе хохолок.
Вторник, 19 сентября. Меня раздражают постоянные оскорбительные намеки на моих родных и невозможность обижаться. Я бы сумела зажать рот отцу, если бы не было этого опасения потерять мое средство… Он добр ко мне… С моей стороны очень мило повторять это. Как мог бы он относиться иначе к умной, образованной, милой, кроткой и доброй дочери (я здесь такая – он сам это говорит), которая ничего у него не просит, приехала к нему из любезности и всеми способами льстит его тщеславию.
Придя в мою комнату, я почувствовала желание броситься на землю и плакать, но я сдержалась, и это прошло. Я всегда так буду поступать. Нельзя допускать, чтобы люди, вам безразличные, могли заставить вас страдать. Страдание меня всегда унижает, мне противно думать, что тот или другой мог меня оскорбить.
И все-таки – жизнь лучше всего на свете!
Пятница, 22 сентября. С меня положительно довольно такой жизни! Деревня действует на меня одуряющим, притупляющим образом. Я сказала это отцу, а когда я сказала ему, что желаю выйти замуж за короля, он стал мне доказывать, что это невозможно, и снова начал свои насмешки над моею семьею. Я ему не вторила (можно говорить самому известные вещи, но невозможно позволять, чтобы их говорили другие).
Я сказала, что все это выдумки его сестры Т. Я не щажу ее, эту тетку, и употребила верное средство, чтобы пошатнуть ее влияние.
Я противоположна тем людям, которые говорят: «с глаз долой- из сердца вон». Исчезнув с глаз моих, предмет получает двойное значение, я его разбираю, восхищаюсь им, люблю его.
Я много путешествовала, много видела городов, но только два из них привели
Первый – Баден-Баден, где я пробыла два лета ребенком, я еще помню эти очаровательные сады. Второй – Рим. Совсем другое впечатление, но более сильное, если только это возможно.
Некоторых людей сначала не любишь, но чувство к ним понемногу усиливается, то же и с Римом. Такие привязанности прочны, полны нежности и не лишены страсти.
Я люблю Рим, один только Рим! А собор Св. Петра? Собор Св. Петра, когда падает сверху луч солнца, и свет и огни ложатся так же правильно, как сама архитектура колонн и алтарей! Луч солнца, создающий среди этого мраморного храма храм света.
Закрыв глаза, я переношусь в Рим… Но теперь ночь, завтра приедут полтавские «гиппопотамы». Нужно быть хорошенькой… и я буду хорошенькой.
В деревне я замечательно поправилась – я никогда не была такой прозрачной и свежей.
Рим!.. и я не поеду в Рим!.. почему? Потому что не хочу. И если бы вы знали, чего мне стоит это решение, вы пожалели бы меня. Я даже плачу…
Среда, 27 сентября. Я говорю с отцом в шутливом тоне, и потому могу говорить все. Моя последняя фраза третьего дня его оскорбила.
Он жалуется, говорит, что вел безумную жизнь, что он веселился, но что ему чего-то не хватает, что он несчастлив…
– В кого же ты влюблен?- спросила я в насмешку над его вздохом.
– Ты хочешь знать это?
И он покраснел так, что захватил руками свою голову, чтобы скрыть свое лицо.
– Я хочу, скажи!
– В маман.
Голос его дрожал, и я взволновалась до того, что громко засмеялась, чтобы скрыть свое волнение.
– Я знал, что ты не поймешь меня!- вскричал он.
– Извини, но эта супружеско-романическая страсть так мало на тебя похожа.
– Потому что ты меня не знаешь! Но клянусь тебе, клянусь, что это правда- перед образом, перед этим крестом, благословением моего отца!- и он перекрестился на образ и крест, висящей над постелью.- Может быть, это потому, что я представляю ее себе молодою, что в воображении я живу прошедшим. Когда нас разлучили, я был как сумасшедший, я пешком ходил к Ахтырской Божией Матери, но говорят, что она приносит несчастье, и это правда, так как потом все еще больше запуталось. И потом… сказать ли… ты будешь смеяться… Когда вы жили в Харькове, я ездил туда тайком один, брал извозчика и целый день ждал у вашего дома, чтобы видеть, как она выйдет, и потом возвращался, никем не замеченный.
– Если это правда, это очень трогательно.
– Скажи мне, раз уж мы заговорили о maman… У нее… у нее нет ко мне отвращения?
– Отвращения? Да почему же? Нет, совсем нет.
– Иногда… бывают… такие непреодолимые антипатии.
– Да нет же, нет.
Одним словом, мы долго говорили об этом. Я говорила о ней, как о святой, какою помню ее с тех пор, как поняла ее положение.
Было поздно, я пошла спать. У себя я бы поужинала, читала, писала.
Сегодня в восемь часов утра мы должны были уехать в Полтаву, но явилась Елена К., мать Паши, горбатая, очень любезная, немного аффектированная.