Дитя времени
Шрифт:
— Значит, Стенли поддерживал Ланкастеров?
— Нет, но он был женат на их ярой стороннице — Маргарите Бофорт. Бофорты были незаконной ветвью в ланкастерской фамилии. Но Маргариту такое положение не беспокоило. А ее сына и подавно.
— А кто был ее сын?
— Генрих VII.
Кэрррэдайн присвистнул.
— Вы хотите сказать, что Генрих был сыном леди Стенли?
— Уже сказал. От первого мужа, Эдмунда Тюдора.
— Да… но леди Стенли исполняла почетный долг на коронации Ричарда. Она несла шлейф королевы. Это, как я понимаю, считалось почестью.
— И
— Что не сработало?
— Его великодушие, — Грант лежал и размышлял на эту тему, пока Кэррэдайн разбирал свои заметки. — Значит, парламент принял доказательства Стиллингтона?
— Больше того. Они были включены в акт, предлагавший Ричарду принять корону. Назывался он по-латыни «Титулус региус».
— Для служителя Господа Стиллингтон вел себя не очень-то достойно. Правда, он погубил бы сам себя.
— Вы слишком суровы к нему. Открывать рот раньше не было необходимости. Он не причинил никому вреда.
— А как же леди Элеонора Батлер?
— Она еще раньше умерла в монастыре. Похоронена в церкви Белых Кармелиток в Норидже, если это вас интересует. Пока Эдуард был жив, молчание Стиллингтона никому не вредило. Но, когда встал вопрос о престолонаследии, он был обязан заговорить, чем бы это ни грозило ему самому.
— Да, пожалуй, вы правы. Итак, парламент объявил детей незаконнорожденными. А Ричарда короновали. В присутствии всего английского дворянства. Королева все еще была в убежище?
— Да. Но разрешила младшему сыну присоединиться к своему брату.
— Когда именно?
Кэррэдайн порылся в записях:
— Шестнадцатого июня. У меня записано: «По настоянию архиепископа Кентерберийского оба мальчика живут в Тауэре».
— Это уже после того, как их объявили незаконнорожденными?
— Да. — Кэррэдайн сложил свои листки и сунул в карман. — Вот пока и все. Еще только один факт на десерт, — тут Кэррэдайн подобрал висящие с обеих сторон стула длинные полы своего пальто и запахнул их таким широким и величественным жестом, которому могли бы позавидовать и Марта, и сам король Ричард. — Помните этот акт, «Титулус региус»?
— Конечно. А что?
— Так вот, когда Генрих VII сел на трон, он приказал отметить «Титулус региус» даже без чтения в парламенте. По его указанию оригинал уничтожили, а копии запретили хранить под страхом штрафа и тюремного заключения.
Грант в изумлении уставился на своего помощника:
— Генрих VII?! Зачем? Ему-то это зачем?
— Понятия не имею. Но я намерен все выяснить. А пока вот вам кое-что, чтобы не скучать.
Он положил на грудь Гранту лист бумаги.
— Что это? — спросил инспектор, глядя на вырванную из блокнота страницу.
— То самое письмо Ричарда о Джейн Шор. Ну, я пошел…
Оставшись один в тишине палаты, Грант взял листок и начал читать.
Контраст между крупным детским почерком Кэррэдайна и торжественным стилем Ричарда показался Гранту весьма занятным. Но современный
«К своему великому изумлению я узнал, что Том Лайном желает жениться на вдове Уилла Шора. Очевидно, он совсем потерял от нее голову и твердо стоит на своем решении. Прошу вас, дорогой епископ, пошлите за ним и попытайтесь отговорить этого глупца. В случае неудачи, а также если нет препятствий к этому браку со стороны церкви, я даю свое согласие, но велите ему отложить свадьбу до моего приезда в Лондон. Пока же я полагаю возможным освободить Джейн Шор по причине хорошего поведения и предлагаю вам передать ее на попечение отца или любого другого человека, которого вы сочтете подходящим».
Было очевидно, что письмо, как и говорил Кэррэдайн, составлялось скорее в грусти, чем в гневе. Грант поразился доброжелательному тону, в котором Ричард пишет о женщине, нанесшей ему страшный вред. Ко всему прочему, Ричард не получал никакой личной выгоды от своего великодушия. Конечно, король видел выгоду в правлении страной, не раздираемой больше распрями между Йорками и Ланкастерами, и со свойственной ему широтой взглядов стремился к тому, но в письме епископу речь шла об освобождении Джейн Шор, малозначительном деле, интересовавшем разве лишь влюбленного Тома Лайнома. Ричард ничего не выгадывал; его стремление осчастливить друга превосходило естественное желание отомстить.
Это отсутствие мстительности особенно поражало при сопоставлении с традиционным образом злодея и убийцы Ричарда III.
11
Письмо Ричарда позволило Гранту приятно провести время до самого чая. Он слушал воробьев, галдевших на подоконнике его палаты двадцатого века, и дивился тому, что читает фразы, рожденные в голове другого человека более чем четыре столетия назад. Насколько фантастической показалась бы Ричарду мысль о том, что кто-то станет читать эту короткую записку и раздумывать о нем самом спустя четыреста лет!
Узнав новые факты, Грант решил заново перечитать Мора и посмотреть, не изменится ли его понимание соответствующих отрывков.
Если прежде сообщения Мора казались ему сплетнями, к тому же иногда абсурдными, то теперь он считал эти откровения просто гнусными. Гранту, как имел обыкновение говорить его маленький племянник, стало «вконец противно». Кроме того, он был озадачен.
Перед ним лежал отчет о событиях, сделанный Мортоном. Мортоном-свидетелем, Мортоном-участником, которому должно быть известно до мельчайших подробностей все, что имело место между началом и концом июня того года. И все же он не упоминал ни о леди Элеоноре Батлер, ни о «Титулус региусе». Согласно Мортону, Ричард утверждал, что Эдуард был первоначально женат на своей любовнице Елизавете Люси. Но сама Елизавета Люси, подчеркивал Мортон, отрицала, что когда-либо была замужем за королем.