Чтение онлайн

«Кто же это, чайка моя? Кто, кто, кто? Грустно мне, чайка моя, тоскую, тоскую-я!»

— Заткнись!

Тишина.

Через какое-то время прибыли Мик и Джимбо, а еще через какое-то время из комнаты Кристофера донеслись тихие звуки таблы. Когда в восемь часов вечера Томми позвонила у входной двери, открыл ей Кристофер.

— Миссис Улмайстер пришла. — Фамилия Томми для Кристофера явно звучала несколько комично или даже обрядово.

К этому времени я уже чувствовал такую жалость к себе, что обрадовался Томми. В конце концов, женщина есть женщина, и ее обязанность быть ангелом-врачевателем. И Томми принялась врачевать меня.

— Родной мой, что с тобой? Ты болен?

— Да.

— Температура? —

Она пощупала мой лоб. — Есть у тебя термометр?

— Нет.

— Ты совсем застыл. — Это после того, как она пощупала мои ноги. Я лежал в пижаме. — И согревашка у тебя совсем холодная.

— Если ты имеешь в виду мою бутылку с горячей водой, то можешь вдохнуть в нее жизнь.

Томми засуетилась: вскипятила чайник, нашла еще одну бутылку, наполнила ее горячей водой, сунула обе бутылки мне в постель, нашла еще одно одеяло и еще одну подушку и приготовила мне великолепное горячее питье из виски и лимона. Затем она села подле меня на постель, обняла меня и принялась поить, слегка отхлебывая из того же стакана.

— Не будь такой идиоткой, Томазина, подцепишь грипп или что там у меня.

— Я хочу подцепить твой грипп. Я хочу тебя. Я люблю твои вирусы и все твое. — И она поцеловала меня в губы.

— Дуреха ты, Томкинс. Какое прекрасное ты сделала мне питье.

— Согрелся?

— Немного. Меня все еще…

— Я тебя сейчас как следует согрею.

И она мгновенно сбросила с себя одежду. Полетели туфли. Синие итальянские бусы, звякнув, легли на стол. Коричневый норвежский свитер упал на пол, за ним — синяя твидовая юбка, затем шерстяная рубашка, которую она предусмотрительно носила, и лифчик. За ними последовали красные шерстяные панталоны, и уже более осторожно были сняты темно-синие колготки. И вот — Томми рядом со мной, ее маленькое сильное теплое тело прижалось ко мне, ее пальчики завозились с пуговицами моей пижамы, принялись ласкать черную поросль на моей груди, ее чудесные длинные ноги легли вдоль моих ног.

Я рассмеялся. И мы предались любви. И я в приливе счастья, казалось, вдруг нашел предопределенный судьбою выход, спасение от всех страхов, которые терзали меня. Мир ненадолго показался удивительно простым и прекрасным, ближайшее будущее — вполне сносным. И это было реальностью, словно из страшного сна я переместился в явь, в реальный мир. Мы долго лежали молча, голова ее покоилась на моей груди, губы, зарывшиеся в мою черную шерсть, что-то восторженно шептали, ее бедра, ее ноги были плотно прижаты ко мне, ступни переплелись с моими ступнями. На меня снизошла сонная одурь, я согрелся и если не был безусловно счастлив, то ощущение счастья, которое обычно не было мне свойственно, где-то маячило в отдалении.

— Вот видишь, — сказала наконец Томми.

— Что я вижу, крошка Томкинс?

— Ты любишь меня.

— Я просто дал тебе делать со мной что хочешь — только и всего. У меня не было сил противиться тебе.

— Хилари, у нас с тобой ведь все так хорошо, право же. И дело не только в физическом влечении. Нет, нет, хоть ты и прикидываешься, что это так. С таким, как ты, иначе быть не может-. Ты же — сплошной интеллект, Ну, конечно, не сплошной, слава Богу, существует и еще кое-что, кое-что чудесное, но ты не мог бы заниматься любовью с женщиной, если бы не любил ее.

— Вот как? Ты недооцениваешь своих чар.

— Ты понимаешь, что я имею в виду, Хилари, давай поженимся. Почему нам отказываться от счастья? Я могла бы сделать тебя счастливым. А ведь ты несчастлив. Не знаю почему, но несчастлив, может, и вообще никогда не был счастлив. Позволь мне любить тебя и всю жизнь ухаживать за тобой. И чтобы у нас был дом, настоящий дом — я могла бы так хорошо его устроить. Я готова посвятить тебе всю жизнь — только бы ты был счастлив. Это, наверно, будет нелегко, но я могу научиться, я научусь. И ты расскажешь мне — хорошо? —

о том, что произошло у тебя в прошлом.

Я слегка отодвинул ее от себя, высвободился из-под ласково обхватившей меня ноги.

— Ты говорила, что хочешь меня о чем-то спросить или что-то мне сказать, верно? Ты писала мне об этом в письме, и звонила мне, и даже так назойливо явилась, не дождавшись пятницы, хотя это запрещено. В чем дело?

— Ну, было кое-что, но сейчас это уже не имеет значения… я хочу сказать, ничто, ничто не имеет значения, кроме тебя.

— Значит, это был лишь предлог?

— Ну, да… неважно.

— Ты очень скверная девчонка.

Помолчав, Томми спросила:

— Что, Кристел выходит замуж за Артура?

Типичная для меня ситуация: я ведь не потрудился сообщить об этом Томми. Я немного помедлил.

— Да.

— О-о… — Какой это был вздох облегчения, какою радостью затрепетало ее тело.

Мне вспомнились слова Клиффорда: если, мол, Кристел выйдет замуж за своего зануду, вы, очевидно, женитесь на своей.

Томми вовсе не была занудой. Объективно говоря, она была чудесной, милой, умненькой девчонкой. Может ли она сделать меня счастливым? Женившись на ней, я начисто лишусь своей независимости — теперешней своей жизни. Но так ли уж ценна эта моя жизнь? Красная цена ей — ноль… Мрачная, тоскливая, полная страхов — жизнь на грани кошмара. Может ли Томми — в эту критическую пору — спасти меня? Предположим, мне придется уйти с работы. Если мне надо будет содержать Томми, я вынужден буду найти себе другую работу и у меня будет побудительная причина ее искать. И я буду зарабатывать деньги на кастрюльки для нашего милого «гнездышка». Может из этого что-то получиться? Сумею ли я когда-нибудь рассказать Томми о моем прошлом, рассказать об Энн и о том, что произошло в автомобиле? Рассказал же я Артуру. Но рассказать об этом Томми — совсем другое дело. Моя женитьба на Томми, несомненно, развяжет руки Кристел, и ей легче будет выйти замуж за Артура — возможно, не только развяжет ей руки, но и сделает ее счастливой. Как же тогда сложатся отношения между нами четырьмя? Сначала эта мысль повергла меня в ужас… и однако же… разве жизнь не станет у нас более богатой, более насыщенной? Я обязан отпустить Кристел, она обязана отпустить меня. В конце концов это ведь должно случиться.

— О чем ты думаешь, любовь моя, родной мой?

— О тебе. Размышляю, можешь ли ты сделать меня счастливым. Это будет дико трудно.

— А я дико умная и дико люблю тебя.

— Дай мне еще этого чудесного напитка — виски с лимоном.

В тот вечер, в одиннадцать часов, я связал себя обещанием жениться на Томазине Улмайстер.

— Здоровье Томми и Хилари!

— Томми и Хилари, безоблачного вам счастья!

— Ура!

Дело происходило в четверг вечером, и мы ужинали у Импайеттов. «Мы» — это Томми и я.

Как эта новость распространилась столь быстро, я понятия не имел и не хотел выяснять. Томми, несомненно, была так счастлива, что ей хотелось немедленно объявить о нашей «помолвке», но она ли преднамеренно все это устроила, мне было неясно. Кто-то кому-то позвонил. Возможно, Лора позвонила Томми. А возможно, Томми позвонила Лоре. А может быть, Лора что-то узнала от Кристофера. Кристоферу ведь не обязательно было подслушивать под дверью, чтобы понять, что к чему. Так или иначе, мы сидели у Импайеттов как официально помолвленная пара, — сидели `a quatre [52] и пили шампанское за наш успех.