Чтение онлайн

– А потом? – спросил батюшка, которому уже становился ясен смысл «государственного переворота», задуманного писарем.

– А потом Срея от имени общины окрестит ребенка!

– Замечательно! – возрадовался батюшка, и чело его просветлело. – Спасибо тебе, писарь! С твоим умом тебе бы архиереем быть!

– Такого не придумал бы и сам государственный контроль! – добавил староста, для которого из-за вольного обращения с налогами страшнее государственных ревизоров ничего на свете не было.

Не зная, что сказать, лавочник в знак

одобрения заказал сразу пол-литра водки.

– Надо бы общине и имя какое-нибудь придумать младенцу, – продолжил староста прервавшийся разговор.

– Неплохо бы, – согласился батюшка, – а то вдруг Срея из уважения к тебе, как к старосте, даст ему твое имя.

– Этого еще не хватало! – испуганно воскликнул староста, и теперь ему самому стало ясно, как умно он поступил, подняв этот вопрос.

– Мне кажется, – впервые раскрыл рот лавочник, – надо посмотреть в календаре, какой святой приходится на завтра, и дать это имя.

Батюшке предложение лавочника показалось уместным, он тотчас сунул руку в карман рясы, извлек засаленный календарь и начал его перелистывать, слюня палец. Найдя четверг, он прочел:

– Трофим!

– Вот и назовем его Трофимом! – сказал лавочник.

– Ты что, – возразил писарь, – все село смеяться будет. Нет, выберите ему достойное имя.

Посыпались предложения – Павел, Тодор, Викентий – целый ряд красивых и достойных имен, но все они отвергались, потому что всякий раз находился в селе человек, который носил такое имя и мог бы поднять шум. Наконец кто-то упомянул имя «Милич», на нем и остановились. Перебрали в уме всех односельчан, но так вроде бы не звали никого.

На другое утро все получилось как по-писаному. «Государственный переворот» совершился так неожиданно, что Радое узнал об этом лишь к полудню. Услышав новость, он прошипел, как гадюка в лещедке:

– От сотворенья мира такого насилья не бывало, чтобы человека лишали права быть крестным отцом. Даже турки такого не вытворяли. Вот до чего мы дожили в нашем собственном свободном государстве!…

Посыльный Срея не появлялся до сих пор в нашем повествовании не потому, что он имеет обыкновение скрываться, а потому, что до этой главы он был просто не нужен автору. В других случаях Срея как раз имеет обыкновение появляться званый и незваный на всех семейных праздниках, обедах, крестинах, поминках. Тем более что сам себя Срея причисляет к «руководству» общины. Сторонам, тяжущимся за выгон, он важно говорит: «Другого решения быть не может, мы судили по справедливости!», хотя, пока староста и другие старейшины разбирали дело, он засаливал на зиму капусту в Писаревой бочке, которая стоит в сенях правления.

Итак, в один прекрасный день этот самый Срея со всех ног сбежал с того холма, под которым

была Йоцкова мельница, и, домчавшись весь в мыле до правления общины, влетел в дом, сшиб по пути кувшин с водой, наступил писарю на ногу и тут наконец завопил так, как будто наступили на ногу ему самому.

Староста, который уже полчаса подписывал какой-то документ и выводил последнюю букву своей подписи, сбился и прочертил пером на бумаге целую борозду.

Писарь, несмотря на боль в отдавленной мозоли, схватил документы одной из тяжб и швырнул их на пол, как это он делал, выведенный из себя какой-нибудь из тяжущихся сторон. Но поскольку это был не тот случай, писарь тотчас взял себя в руки и стал собирать разбросанные бумаги, а староста вскочил и сипло спросил:

– Ты что это шумишь?

– Сбежала ночью, – едва вымолвил Срея.

– Кто?

– Она!

Поняв, что поспешность Среи не имеет отношения к какой-либо комиссии, прибывшей в село на предмет проверки собранных налогов, староста снова обрел смелость и звонкий голос и заговорил решительно, как и подобает человеку в его положении:

– Ну-с, кто же это сбежал?

– Она… Аника, – ответил Срея.

– Вот и хорошо, – равнодушно сказал староста, – скатертью дорога.

– Точно! – добавил писарь.

– Да… но ребенка оставила.

Только что успокоившийся староста снова помрачнел.

– Какого еще ребенка… своего, что ли?

– Своего!

– Выходит, сговора с ребенком не было, – продолжал староста якобы на языке официальных бумаг, да и то брякнул так, лишь бы сказать что-нибудь, как человек, который поет в лесу, пытаясь прогнать страх.

– Выходит, Аника сбежала, а дитя свое подкинула общине, – коротко подытожил писарь.

– Так оно и есть! – сказал вполголоса староста, замолчал, задумался глубоко и начал жевать тот самый документ, который недавно подписывал.

Молчал староста, молчал и писарь, а Срея сперва смотрел то на одного, то на другого, а потом спросил:

– Как теперь быть-то?

Староста сделал вид, что не слышит вопроса Среи, так как себя он уже несколько раз спрашивал о том же самом.

Срея не унимался:

– Как теперь быть-то?

Староста опять сделал вид, что не слышит вопроса, и стал интересоваться подробностями происшествия.

– А когда сбежала?

– Говорят, ночью.

– Это ее кто-то научил и подговорил, – вставил писарь.

– Так и есть, какой-то черт ее подбил… Срея, выйди-ка на минуту, нам с писарем поговорить надо.

Оставшись с писарем наедине, староста положил ему дружески руку на плечо и заговорил так ласково и кротко, будто изъяснялся с какой-нибудь комиссией:

– Писарь, друг ты мой сердечный, давай поговорим по-братски.

– О чем говорить-то?

– Ну… вообще поговорим,

– Дело ясное, не о чем и говорить, – сказал писарь.

– Я и сам вижу, что дело ясное, и все же придумал бы ты что-нибудь, а, писарь!