Чтение онлайн

Кристина прикинула, что шансы на успех составляют один из двадцати миллионов.

Двадцать первое апреля 1848 года. Фрэнсис Крозье стоит один на ледяном поле.

Корабли в сотне метров от него. Он с волнением смотрит на них. Говорят, что моряки повенчаны с морем и своими кораблями. В его случае это истинная правда. Он всей душой привязан к своему судну, чей корпус по-прежнему цел, несмотря на свирепые штормы минувшей зимы.

Крозье отдал «Террору» девять лет жизни. На нем он побывал во льдах Арктики и Антарктики, избороздил десятки тысяч морских миль. Это был его корабль — его товарищ, его

гордость. Все еще красавец, как ни старались ураганные ветры покорежить его. Он вмерз в лед, чуть наклонившись на один бок. Могло показаться, что его корабль просто кренится на ветру, огибая береговую линию на пути из гавани в открытое море. А ведь когда-то он мчался по волнам. Но и этой зимой он не стоял на месте. По расчетам Крозье, «Эребус» и «Террор» вместе с дрейфующими льдами сместились километров на пятнадцать к югу. Продвижение есть, но явно недостаточное. Вот бы пройти на юг еще полторы сотни километров.

Интересно, сколько продержатся корабли?

Не исключено, что завтра их разобьет шторм или раздавят льды. А может, если лед не тронется, они так и будут дрейфовать годами. По пятнадцать километров в год. Тогда, глядишь, лет через десять их и вынесет в пролив, из которого открыт путь на запад. Крозье попытался представить, что ожидает «Террор» — корабль-призрак, бороздящий не отмеченный на карте океан. Найдет ли он Северо-Западный проход в одиночку, без капитана и команды?

Крозье взглянул на свои руки. Денек выдался погожий, всего десять градусов мороза, и он рискнул снять перчатки. Крозье поднес ладони ближе к лицу. Вокруг ногтя большого пальца выступила синева. Поражены были и костяшки пальцев. Покрывавшие их странные ранки образовались не в результате лихорадки или ушибов — ткань постепенно разлагалась изнутри.

Впервые Крозье позволил себе взглянуть правде в глаза. Он отмахивался от нее даже на протяжении последних недель, с тех пор как приказал переправить всю провизию на берег из опасения, что ураганные ветры разобьют суда. Даже последние несколько часов, когда уже отдал распоряжение готовиться в путь. Правда заключалась в том, что все они умирали.

Крозье поднял голову и увидел своего заместителя. Фицджеймс считался одним из самых красивых офицеров на флоте. Некогда высокий, статный, темноволосый, он теперь словно усох, ужался — плечи опущены, ноги при ходьбе заплетаются.

Фицджеймс уже несколько недель мучился воспалением легких. Врачи утверждали, что вылечили его, но Крозье за несколько метров слышал его тяжелое дыхание, перемежаемое зловещими хрипами.

— Что мы имеем? — спросил он Фицджеймса, когда тот подошел ближе. Утром Крозье попросил его подсчитать оставшиеся запасы.

— Немного, — ответил Фицджеймс. Он кашлянул и нахмурился. — Угля, если запускать паровозы, хватит на десять дней.

— А если на нем только готовить пищу?

— Возможно, дотянем до конца лета.

Сегодня впервые за четыре недели выдался тихий день. Весь последний месяц свирепые штормы сменяли один другой. Капканов на лис никто не ставил. Лишь однажды горстке матросов удалось прорубить лунки во льду и наловить рыбы. Таким образом, в ту самую пору, когда надо было тратить как можно меньше топлива и консервов, они использовали вдвое больше запасов, чем рассчитывали.

Провизии и топлива у экспедиции было только на три года. Третий год истекал 19 мая.

В январе экипажи поразила эпидемия цинги, унесшая жизни двадцати трех моряков. В Крозье с новой силой всколыхнулись прежние подозрения. Что-то еще более коварное, чем смертоносные возбудители ботулизма, губило людей. Люди умирали слишком тяжело и скоропостижно — в прежних экспедициях

он с подобным не сталкивался. И туберкулез тоже развивался быстрее. Лица матросов, даже тех, кто на здоровье не жаловался, покрывала мертвенная бледность.

Крозье понимал, что тянуть нельзя. И дальше оставаться на кораблях невозможно. Единственная надежда на спасение — уйти южнее, туда, где много рыбы и зверья. Надо успеть покинуть корабли, пока они не стали им могилой.

— Это еще не все, — сказал Фицджеймс.

— Не все? — повторил Крозье.

— Мы проверили ящики с консервами Голднера. В каждом есть вздувшиеся банки.

— И сколько осталось неиспорченных?

— Восемьдесят две банки с тушенкой и сто — с супом.

Крозье оглянулся на корабли. Даже если вдвое урезать рацион, провизии хватит от силы на семь недель. Через семь недель наступит июнь. В минувшем году в июне лед еще и не думал трогаться.

Фицджеймс молча смотрел на капитана. Как и Крозье, он понимал: пора как можно скорее выступать. Но ничто не дрогнуло в его чертах. Сам он передвигался с трудом и сейчас еле прошел какие-то сто метров от кораблей до Крозье. На лице его багровели язвы, особенно много их было вокруг рта. Фицджеймс не смог бы пройти и километра.

Крозье тронул его за плечо.

— У нас не осталось выбора, — сказал Фицджеймс.

Они вместе направились к кораблям.

На палубе «Эребуса» собрались сто четыре человека. За три года умерли двадцать пять членов экспедиции, в том числе и сам Франклин. Крозье нашел глазами Огастуса Питермана. За годы плавания мальчик сильно вытянулся и похудел — кожа да кости. Мать не узнает его, подумал Крозье.

Он обвел взглядом остальных моряков. Чувствовалось, что они не ожидают услышать от него ничего хорошего.

— Отправляясь в экспедицию, — начал Крозье, — мы все надеялись на успех. Не мне объяснять вам, что мы застряли во льдах. Вы знаете и пережили столько, сколько до вас не довелось узнать или пережить ни одному моряку.

Матросы слушали его в молчании. Никто не шевелился. Очевидно, догадываются, что он им сейчас скажет, подумал Крозье.

— Я не мог бы потребовать от вас большего, чем вы и без того делаете, — продолжал он. — Вы проявляете беспримерное мужество. Низко склоняю пред вами голову. Вся страна чтит вас.

Тишина. Не слышно даже потрескивания сдвигающихся льдов.

— Отправляясь из Гринхита, мы взяли с собой запасов на три года, — говорил Крозье. — И благодаря бережному использованию провизии у нас осталось еще на три месяца. — Кто-то в толпе охнул. — С тремя гружеными шлюпками мы отправимся к Бэкс-Фиш-Ривер.

По рядам матросов прокатился ропот — до Бэкс-Фиш-Ривер было больше трехсот километров. С тяжелыми шлюпками они смогут проходить не более трех километров в день. Даже если люди не обессилят окончательно, до реки они доберутся не раньше чем за пять месяцев.

— Я знаю, нам предстоит нелегкий путь, — продолжал Крозье. — Но, когда мы достигнем Бэкс-Фиш-Ривер, лето еще не кончится и река будет свободна ото льда. Я убежден, на ней мы скоро встретим поисковую экспедицию Компании Гудзонова залива, которую обязательно пошлют за нами, если весной от нас не будет вестей.

Ропот не стихал. Мало кто из матросов рассчитывал на помощь Компании Гудзонова залива.

— Не стану вас обманывать, — продолжал Крозье, — мы в отчаянном положении. Наша единственная надежда — юг. Поход на юг — верная смерть для некоторых из нас, но, оставшись здесь, мы погибнем все до одного. Если это лето будет таким же, как в прошлом году, еды нам здесь не добыть, а таяния льдов ждать бесполезно.