Дитя эпохи
Шрифт:
– Приходите завтра на Дворцовую площадь, – сказал шеф. – Мы там за полчасика все обсудим, а потом я побегу.
Что-то меня задержало, и я приехал на площадь в тот момент, когда судья выстрелил из пистолета и все рванули со старта. Я успел увидеть, как шеф с номером на спине скрывается под аркой Главного штаба. Пришлось бежать за ним. На Исаакиевской площади я его догнал, и мы начали обсуждение статьи.
Вокруг бежала большая толпа солидных людей. Я там выделялся своей молодостью. Вокруг нас с шефом стали концентрироваться физики: три профессора и один член-корреспондент.
– Виктор Игнатьевич, а куда пробег? – осторожно поинтересовался я.
– Собственно, мы бежим в Харьков, – сказал шеф. – Но сегодня только до Луги.
И все профессора согласно закивали. Да, мол, только до Луги, чтобы не переутомляться.
– А как там, в Луге, с медицинским обслуживанием? – спросил я.
– Дышите, Петя, дышите, – посоветовал шеф, хотя я и не думал прекращать дышать. Я только этим и занимался.
К Гатчине мы закончили обсуждение экспериментальной части статьи. То есть они закончили. Мне уже было все равно. Я бежал только на самолюбии и из чувства уважения к шефу.
На восемьдесят пятом километре пришло второе дыхание. Вообще оно могло бы прийти и пораньше. Теперь оно мне было как-то ни к чему. Шеф не мог бросить меня среди полей, но и остановиться он тоже не мог. Это сорвало бы пробег. Пришлось бы бежать сначала.
Мы ворвались в Лугу вечером. На вокзальной площади меня поймали и успокоили. Говорят, я порывался бежать почему-то в Монтевидео. Но об этом я узнал уже утром от санитаров. Шеф к этому времени пробегал Псков. Он мне оставил записку: «Петя! Когда будете бежать обратно, подумайте о первой главе диссертации. Дышите только носом!»
Я бежал, дышал носом и думал о первой главе. За сто тридцать километров многое можно передумать. Я понял, почему у шефа так много идей. Если бы я добежал с ним до Харькова, моя диссертация была бы готова. Ее осталось бы только записать.
Это была бы по мне хорошая память.
Сом
Я решил сделать жене приятное. Сумма, которой я располагал, была не очень значительна, но все же. Я мог сделать жене приятное на три рубля. Если бы я делал приятное на три рубля себе, то все было бы понятно. Я хочу сказать, что не возникало бы вопросов, как их употребить. Но в данном случае многое было неясно. Я подумал и зашел в магазин, где не было винного отдела. Проявил силу воли. Я зашел в магазин «Рыба».
Там была очередь к мутному зеленому аквариуму, на дне которого лежали темные рыбы.
– Сом! – сказала женщина впереди. – Царская рыба!
Позже я узнал, что царская рыба – это форель. Она перевелась вместе с царями.
Подошла моя очередь. Продавщица выловила указанного мною сома и с ожесточением хлопнула его палкой по голове. Звук был такой, будто выстрелила пушка на Петропавловке.
– Будет знать! – ласково сказала продавщица.
Через минуту я выходил из магазина с увесистой рыбиной, завернутой в газету. В городе был час пик. Из проносящихся автобусов торчали женские сумочки, ботинки и другие части туалета. Газета под мышкой намокла и прилипла к сому. Радужное
Подошел автобус с креном на правый бок. Из раскрытых дверей выпал какой-то старичок, а я был вдавлен на его место. Осторожно, но вместе с тем настойчиво я стал ввинчиваться в толпу. Когда я был уже посередине, сзади раздался возмущенный женский голос:
– Прекратите хулиганить! Удивительное безобразие!
Я оглянулся. Ничего удивительного я не обнаружил, за исключением некоторого волнения.
– Ой! – завопил мужчина в плаще. В голосе его было столько ужаса, что мне стало стыдно за него. Волнение в машине достигло нескольких баллов.
– Он скользит! Держите его! – кричали наперебой.
– Это рыба! – закричала женщина. – Это, кажется, сом. Я морду видела!
Я похолодел. Левой рукой я попытался нащупать своего сома, но обнаружил под мышкой только обрывки мокрой газеты. Судя по всему, сом был еще там, у самой двери.
– Товарищи! – спокойно сказал я. – Это мой сом. Передайте мне его, пожалуйста.
Автобус даже качнуло от всеобщего возмущения.
– А вот пятнадцать суток получишь, тогда узнаешь, – пообещал мужчина в плаще.
– Берите его за жабры, – посоветовал кто-то.
– А где он?
– Да не сома, а этого типа! Надо сдать его в отделение.
Я понял, что меня сейчас возьмут за жабры.
– Граждане, успокойтесь! – сказал я. – Сом мертв. Он безвреден.
– А кто мне капрон прокусил? – донеслось сзади.
– Не знаю. Спросите вашего соседа.
– Ну ты мне поговори! Поговори! – отозвался сосед.
Автобус с увлечением занимался поимкой сома. Сом оказался на редкость подвижен. Порой казалось, что в автобусе хозяйничает целый косяк сомов. Было такое впечатление, что они расплодились. Сом возникал то впереди, то сзади, а иногда в трех местах одновременно. Схватить его никому не удавалось. Он был скользкий.
Наконец мне удалось выбраться на улицу. В заднем окне отъезжающего автобуса я увидел морду сома, который нагло ухмылялся.
– Три рубля, конечно, тю-тю! – сказала жена дома.
Бесполезно было рассказывать о моей борьбе за сома. Я промолчал. А часа через три к нам в гости пришла приятельница жены. Она была возбуждена, плащ на ней был помят и подозрительно блестел.
– Вы не представляете! – сказала она. – Всю дорогу в автобусе ловили какого-то сома. До чего дошло хулиганство! Голову нужно отрывать за такие вещи.
– И что, поймали? – спросил я.
– Да нет же, нет! – сказала приятельница.
И я преисполнился гордости за своего сома.
Конференция
Внезапно выяснилось, что нашему институту исполняется семьдесят пять лет. Для такого возраста он сохранился вполне прилично. Многие в его годы уже впадают в старческий маразм. А наш институт еще нет.
Все сразу почувствовали, что эту дату надо чем-то ознаменовать. У нас в лаборатории принято ознаменовывать любое событие новыми достижениями. И на этот раз мы хотели сделать так же, но вспомнили, что только что ознаменовали этими достижениями Новый год.