Дитя дорог
Шрифт:
– Ты будешь есть только после того, как разрисуешь яйцо.
Я спросила ее, вареное ли яйцо.
– Конечно, глупая – холодно ответила она мне. – Ты можешь это проверить.
– Как? – спросила я.
– Даже этого ты не знаешь?! – сказала с презрением Элли.
– Нет – отвечаю.
– Возьми яйцо и покрути его на стуле.
– Тогда сними вещи, которые там лежат. Как я буду крутить его на этой поверхности? А если яйцо не сваренное, что тогда будет?
– Будет грязь – с победной улыбкой ответила
Я ее ненавидела. Я взяла яйцо двумя хорошими пальцами и с силой его раскрутила. Оно с легкостью завертелось.
– Ты видишь, что ты дура?! – сказала Элли.
Я не ответила. Она вышла не попрощавшись. Я лежала на кровати вся в слезах. Завтрак лежал далеко от меня. На кровати за моей головой. Коробка красок, кисточка и стакан с водой лежали на полу. «Я съем это яйцо» – сердито сказала я сама себе. Я была очень голодная. За день до этого роженица ушла, не оставив мне ничего съестного. Обеденный суп почему-то не пришел. Я была очень несчастна. Сестра Поплавская вошла в палату и стала страшно кричать:
– Кто это сделал? Почему все на полу?
Ее взгляд упал на меня, и она увидела мое смущение и горе.
– Танюша, бедная, не плачь. Это все злая Элли. Я ее знаю, я скажу ее маме.
– Нет, нет, нет! Ничего не говорите! Людмиле Александровне незачем об этом знать.
– Элли должна получить пару пощечин! – торжественно заявила мне сестра.
– Нет, пожалуйста, нет! Не надо, пожалуйста! Она мне отомстит.
– Ой, бедная Танюша! Как же ты умна! Насколько ты, малютка, умнее меня, взрослой.
До сегодняшнего дня у меня появляются слезы на глазах, когда я вспоминаю тот случай. Это был первый раз, с тех пор как я оказалась в больнице, когда эта медсестра проявила по отношению ко мне тепло и симпатию.
– Хочешь, я почищу тебе яйцо, куколка?
– Нет! Ни в коем случае! – я закричала, – я должна его разрисовать.
– Ты умеешь рисовать?
– Конечно, я училась у художника.
– Посмотрите-ка на нее!
– Что вы хотите, чтобы я нарисовала? Цветок?
– Да, я хочу красный цветок!
Я окунула кисточку в воду, взяла красную краску, и в тот же момент появился цветок.
– Ой, ты – настоящая художница!
– Что еще?
– Святую Марию! – сказала она с сомнением.
– Я не могу, у меня нет иконы.
– А, я понимаю. А Иисуса на кресте ты можешь нарисовать из головы?
– Я попробую.
– Но если не получится хорошо, не порть яйцо.
– Нет, его можно просто помыть, и рисовать заново, когда оно высохнет.
Иисус вышел немного кривым, из-за волнения.
– Отлично! Теперь нарисуй два цветка и ленту.
Я выполнила просьбу. Яйцо было готово.
– Смотрите!
Две сестры вошли в комнату и были удивлены моими успехами.
– Эта девочка просто поразительна! – сказала одна другой, не скрывая от меня
– Но это не удержится! Возьмут яйцо в руки и все сотрется.
– Правильно, – сказала третья – надо покрыть лаком. Надо спросить у кладовщика, остался ли у нас еще лак.
Через несколько минут появился кладовщик. Он нес огромный распыляющий аппарат для лака.
– Это?! – прокричал он. – Это слишком маленькая вещь!
– Тогда распыляй с расстояния.
– Лак разбрызгается по полу!
– Ничего страшного! – сказала сестра – пол будет красивее!
Десятки, даже сотни яиц я раскрасила в этой больнице до того, как я выписалась.
В этой суматохе и удивлении вокруг яиц мне забыли принести еду. В коридоре послышались крики на немецком. Я сильно испугалась. И сестры тоже. Они выбежали в коридор и закрыли дверь. Я слышала, как кто-то бегает. Громкий и сердитый разговор на немецком. Смиренные голоса сестер. Врачей в больнице не было. Они обе уехали в центр, чтобы разобраться по поводу снабжения. Сестры не разговаривали на немецком и дрожали от страха. Я взяла колокольчик, который лежал около меня, и позвонила. В дверной щели появилось перепуганное лицо сестры Поплавской.
– Сейчас не время, привезли больных, похоже, что их солдаты без сознания… мы не знаем, что делать. Может, ты знаешь еще и немецкий?
Мое сердце бешено колотится. Набираюсь смелости и отвечаю:
– Немного. Приведите их ко мне, сейчас же.
Дверь открылась. Вошел высокий мужчина и начал что-то говорить. Я ничего не поняла.
– …лангзам, лангзам. Вас волен зи, бите? (Медленнее, медленнее. Что вы хотите, пожалуйста?)
– Ду шприхст доичь? (Ты говоришь по-немецки?)
– Айн вениг. (Немного.)
– Гут. (Хорошо.)
Из продолжения разговора, я поняла, что он хочет палаты и кровати для четырех тяжело больных, которых он привез прямо с поля битвы. По его виду я поняла, что он устал, голоден и то, что и он не очень-то здоров. Я улыбнулась, перевела в нескольких словах то, что он мне сказал. Я вспомнила о моей выдумке про то, что я «немка от рождения». Я сказала ему это. Широкая улыбка растянулась на его уставшем лице. Он ущипнул меня за щеку.
– Гут, гут. (Хорошо, хорошо.)
Он вышел.
Сестры взялись за дело еще до того, как я закончила переводить им наш разговор. Они молниеносно заправляли кровати, переводили больных. Сопровождающие солдаты не позволили им раздеть больных. Они сделали это сами.
– У нас нет пижам! – кричали сестры.
– Дайте им ваши халаты! – сказали они на немецком.
Я сразу же перевела. Сестры поняли и сняли с себя белые халаты. Стало тихо. Все ходили на цыпочках. Я тихо-тихо позвонила в свой колокольчик, и сразу же пришли послушать, что я хочу сказать. Я стала очень важной персоной.