Чтение онлайн

— Пожалуйте теперь посмотреть! — крикнул он.

На жерди под потолком висел длинный ряд чудесных с виду колбас — розовых и глянцевитых. Никто бы и не догадался, из чего они были сделаны. На большой доске для стирки белья были разложены аккуратно нарезанные куски мяса, ярко-красного и сочного — лучшие части лошадиной туши. Стояло там и ведро еще не застывшего сала.

— Это для смазки, — сказал Йоханнес, помешивав сало. — Но годилось бы и в кушанье. Ну, разве не аппетитны все эти деликатесы?

— Мне бы ничего из этого не хотелось иметь у себя на столе, — с брезгливой миной

сказала Дитте.

— Не бойся, девочка! Колбасники никогда не едят собственной стряпни! — успокоил ее Йоханнес.

— Что же ты собираешься делать со всем этим? — спросил Ларc Петер, но по лицу его видно было, что он заранее знал ответ.

— Разумеется, продать! — сверкнул Йоханнес белыми зубами и схватил одну из колбас: — Пощупай, какая тугая!

— И ты думаешь найти здесь покупателей? Не знаешь ты здешнего парода!

— Да не здесь, понятно. Поеду на ту сторону озера, где никто не знает меня и не ведает, из чего все это сделано! Мы часто так проделывали, когда я жил в учениках у мясника. Накупим какой-нибудь дряни в одном месте, а сбывать везем в другое. Поди-ка выследи нас! Правильно я рассуждаю?

— Я с тобой по такому делу не поеду, — решительно заявил Ларc Петер.

— А я бы и не хотел брать тебя с собою. Очень уж ты непокладистый. Так я еду завтра. Но ты раздобудь мне другую упряжку. Если я поеду на твоей старой заржавленной паровой молотилке, я и в неделю не обернусь назад. Это чудище какое-то! Я бы на твоем месте колбас из него наделал.

— Я могу избавить тебя от него, — обиженно сказал Ларc Петер. — Конь добрый, хоть он тебе и не по нраву.

Да, Йоханнес и Большой Кляус совсем не подходили один к другому, как огонь и вода. Йоханнес все норовил вскачь нестись по дороге, но скоро понял, что этого от коня не добьешься. Он желал, чтобы Большой Кляус — раз уж этот одер не мог идти рысью и его так трудно было тронуть с места — продолжал шагать вперед и тогда, когда сам Йоханнес соскакивал с телеги и забегал куда-нибудь по делу. Йоханнес привык соскакивать на ходу. Но Большой Кляус таких штук знать не хотел. Он всякий раз останавливался и дожидался Йоханнеса. Вот у них и вышла стычка. Обозленный Йоханнес захотел проучить конягу и начал бить его толстым кнутовищем. Большой Кляус от изумления стоял сначала как вкопанный. Потом лягнул разок-другой для острастки, сделал полный поворот крупом, сломал оглобли и пытался вскинуть передние копыта в телегу. При этом он довольно выразительно скалил свои длинные зубы. Дескать: «Дай мне только подмять тебя под копыта, черномазый бездельник!» Произошло это на проезжей дороге в тот день, когда Йоханнес ездил скупать скотину. Ларc Петер и дети знали уже, что у него нелады с Большим Кляусом. Когда Йоханнес подходил к дверям сарая, конь, услышав его голос, прядал ушами и, видимо, готовился пустить в ход и зубы и копыта. На этот счет не могло быть сомнений.

На следующий день, когда Йоханнес собирался ехать, Кристиан отвел Большого Кляуса к одному поселенцу, и тот взамен дал свою кобылу. «Она много лет пробыла у мясника, и с ней ты, верно, поладишь», — сказал Ларc Петер Йоханнесу, когда они запрягали лошадь. Это была высокая, тощая кляча, но под стать Йоханнесу: едва он сел

на телегу, как она поняла, что за человек взял в руки вожжи, рванула с места и мигом вынесла телегу за ворота. В следующую минуту она очутилась уже на проезжей дороге и понеслась вскачь в облаках пыли. Йоханнес подпрыгивал на сиденье, гикал и размахивал кнутом над головой лошади. Просто дьявольское наваждение, а не езда!

— Большого Кляуса я ему больше не дам, — пробормотал Ларc Петер, возвращаясь в дом.

Через день Йоханнес вернулся с туго набитым бумажником и с новой клячей, привязанной к задку телеги. С виду она мало отличалась от той, что была впряжена в телегу, — лишь менее подвижна и куплена за бесценок, только на убой она и годилась.

— Прямо жалко ее, могла бы еще пожить на белом свете! — сказал Йоханнес и шлепнул кобылу по крупу. Она заржала и так ударила задом, что из нее фонтаном брызнуло.

— Ей без малого лет тридцать, — сказал Ларc Петер, посмотрев у лошади зубы.

— Да, не молоденькая, но ретивая. Погляди, как она еще горячится!

Йоханнес защелкал кнутом, кляча задрала голову и поскакала галопом. Далеко она не убежала, потому что скорее только приплясывала на месте, словно на иголках — так неподвижны были все ее суставы.

— Прямо как крылатый конь! — смеясь сказал Ларc Петер. — Того и гляди взовьется в воздух и пропадет в облаках. Но ты знаешь, что тебя оштрафуют, если ты оставишь лошадь у себя и будешь на ней ездить? Ты ведь купил ее на убой.

Йоханнес кивнул.

— Дело понятное, надо будет ее перекрасить, — решил он.

И как только поел и переоделся в рабочее платье, принялся перекрашивать клячу. Он подстриг ей хвост и гриву и подрезал бабки.

— Теперь еще только закрасить яблоки, чтоб она стала вся караковой, да впрыснуть ей мышьяку, увидишь, как она помолодеет и взыграет. Ни одному черту не узнать ее тогда!

— Вы с хозяином и такие штуки проделывали? — спросил Ларc Петер.

— Нет, это я у нашего старика научился. Право слово! Ты-то разве никогда не видал у нас таких фокусов?

Ларс Петер что-то не помнил.

— Верно, это уж после меня было, — уклончиво сказал он.

— Да это же наша старинная специальность! — усмехнулся Йоханнес.

Новый промысел оказался прибыльным, и Ларc Потер, при всем своем отвращении к нему, сдался. Он по-прежнему предоставлял брату одному ездить, покупать и продавать, но принимал участие в домашней работе, выучился свежевать скотину, выделывать колбасы, а также варить мыло и смазку из того, что уже нельзя было продать. Ларсу Петеру было трудно привыкать к этому старинному семейному занятию.

Скверно попахивало от Сорочьего Гнезда в то лето. Люди, проезжая мимо, затыкали носы и нахлестывали лошадей. Вместе с Йоханнесом в доме появились деньги, теперь в них никогда не ощущалось недостатка. Но это не радовало ни Ларса Петера, ни детей, — они чувствовали по всему, что про Сорочье Гнездо люди сплетничают еще больше прежнего. И хуже всего было то, что у них самих теперь уже не стало облегчающего душу сознания, что их обижают несправедливо, что они-го ни в чем не виноваты. Теперь у людей были основания глядеть на них свысока.