Чтение онлайн

Дитте низко нагнулась над работой. Разговор принимал такой оборот, что лучше уж было помолчать.

Большой Кляус наконец насытился и давал знать об этом по-своему — особенно духовито.

— Эй, ты! Веди себя пристойнее, ветроглот! — крикнул Ларc Петер. — Забыл, что у тебя гости?

Дитте рассмеялась, потом спросила:

— А почему все-таки животные не могут приучиться вести себя так же прилично, как мы?

— Видно уж не могут, — задумчиво проговорил Ларc Петер. — Так, должно быть, заведено на свете, что каждому положен

свой предел — чему можно его научить, чему нет. Впрочем, скотина нередко бывает порядочнее нас, людей, и следовало бы иной раз нам брать пример с нее.

На некоторое время водворилась тишина. Ларc Петер все медленнее шевелил руками в наконец совсем опустил их. Он словно застыл, глядя перед собою и ничего не видя, не сознавая. В последнее время это с ним часто бывало. Вдруг он поднялся, подошел к восточному слуховому окну сарая и отворил ставень. Все еще стояла ночь, но звезды слегка побледнели. Чуть слышно подал из стойла свой голос Большой Кляус. Ларc Петер затворил ставень и, как-то странно шагая, словно спотыкаясь, побрел к коняге. Дитте провожала отца глазами.

— Ну, чего тебе еще? — спросил он, проводя рукой по крестцу своего любимца.

Большой Кляус стал тыкаться мягкой мордой в плечо хозяина. Это было для Ларса Петера нежнейшею ласкою, и он бросил в ясли еще одну горстку овса.

Дитте повернула к ним голову. Ей не нравилось, когда отец был в таком настроении. Но к чему вешать голову?

— Уже проголодался? — задорно спросила она. — Эта скотина сожрет нас всех с домом вместе!

— Ну, ведь он же и работает на нас. Сегодня ему не ближний путь предстоит. — Ларc Петер вернулся на место и снова взялся за дело.

— А сколько миль до Копенгагена? — спросила Дитте.

— Часов шесть-семь пути, я думаю. Мы ведь не порожняком.

— У, какой длинный путь! Да еще в такой холодище! — Дитте поежилась.

— Да, холодно. Особенно, когда сидишь в телеге один. Тебе бы поехать со мною, Дитте! Дело-то ведь не веселое.

И как одному скоротать время в дороге? Горькие мысли начнут одолевать.

— Не могу я бросить дом, — отрезала Дитте.

Чуть не в двадцатый раз стал уговаривать ее Ларc Петер.

— Можно бы пригласить Йохансенов, чтобы они присмотрели за хозяйством… И ребятишек на эти два-три дня к ним отправить, — убеждал он.

Но Дитте оставалась непоколебимой. Что бы там кто ни говорил, для матери в ее сердце не находилось ни капли любви или сочувствия. Она ни за что на свете не хотела навестить Сэрине в тюрьме. И пора отцу оставить этот разговор, пока она не вспылит и не напомнит ему о бабушке. Дитте с такой недетской силою ненавидела мать, что просто жутко становилось. Сама она никогда не заикалась о матери, а если заговаривали о ней другие, она молчала, словно воды в рот набрала. При всей своей самоотверженной доброте, она относилась к матери безжалостно.

Для добродушного Ларса Петера ненависть девочки была загадкой. Сколько ни старался он смягчить ее, ничто

не помогало, и ему оставалось только покориться.

— Припомни, не нужно ли тебе чего для хозяйства? — спросил он.

— Нужно бы столовой соли… пакетик. У нас в лавке такая серая, крупная, что на стол подать стыдно. Да немножко кардамону. Хочу попробовать испечь булку. Покупная так быстро черствеет.

— Ты и на это мастерица? — изумился отец.

— И еще много чего нужно, — продолжала Дитте не-невозмутимо— Но я лучше запишу все на бумажку, а то ты половину перезабудешь, как в тот раз.

— Да, да, самое лучшее записать, — покорно согласился Ларc Петер. — Память у меня что-то сдала. Не знаю, с чего бы… Прежде ведь, бывало, хоть с полсотни поручений мне надавай, — ни одного не забуду. Должно быть, это все из-за истории с матерью… Да и стареет человек, конечно… Впрочем, у деда память до самой смерти сохранилась такая, что в ней все словно отпечатано было, как в книге.

Дитте быстро встала и отряхнула юбку.

— Ну вот! — с облегчением вздохнула она.

Они уложили тряпье в мешки и перевязали их.

— Кое-что выручим за это, — сказал Ларc Петер и понес мешки к наружной двери, возле которой уже сложен был разный металлический лом, тоже для продажи в городе.

— А который теперь час? Пожалуй, седьмой? Стало быть, скоро рассвет.

Дитте распахнула дверь, — свежий, морозный воздух хлынул снаружи. На востоке, над озером, небо светилось холодным зеленоватым светом с легким золотистым оттенком. Занимался день. В полыньях замерзшего озера зашевелились птицы, как будто их разбудил шум в Сорочьем Гнезде. Они с криком и стрекотом снимались с мест — стайка за стайкой — и улетали к морю.

— День будет ясный, — заметил Ларc Петер, подкатывая телегу к дверям сарая. — Скоро, пожалуй, и таять начнет.

Он принялся нагружать телегу, а Дитте пошла готовить кофе.

Когда Ларc Петер вернулся со двора, в комнате стоял запах кофе и пахло еще чем-то жареным, а на потолке играли отблески огня из печки. Кристиан, стоя перед нею на коленках, подбрасывал в огонь вереск и сухой навоз, а Дитте помешивала что-то на шипящей сковороде. Двое младших детей сидели на ларе, свесив ноги, и восторженно смотрели на сестру. Огненные блики играли на их мокрых рожицах. Рассвет, словно ощупью, пробивался сквозь замерзшие оконные стекла.

— Кушай на здоровье, отец! — сказала Дитте, ставя сковородку на три деревянных брусочка, лежавших на столе. — Это всего-навсего жареная картошка с кусочками сала. Но уж ты, пожалуйста, скушай все сам!

Ларс Петер, посмеиваясь, сел за стол и тотчас же принялся, по обыкновению, совать кусочки в рот малышам по очереди. Они уже сидели около него, положив подбородки на стол и разинув рты, как птенцы. Кристиан с вилкой в руках стал между колен отца и ел с ним вместе. Дитте, держа в руках большой хлебный нож, оперлась о край стола и глядела на них.