Чтение онлайн

В наказание за то, что Дитте самовольно задержалась у бабушки, Сэрине долго не разрешала девочке снова навестить старуху. И Дитте все время мучилась, думала о бабушке и изводила себя упреками. Особенно по вечерам, когда лежала в постели и долго не могла заснуть от холода и от грустных мыслей. Приходилось накрываться с головой, чтобы мать не услыхала рыданий.

Дитте вспоминала всю доброту старухи, горько каялась в своих злых проделках и шутках. Вот и неси наказание! Дурно платила она бабушке за все ее заботы, — вот и сама стала одинокой, заброшенной. Никогда не была она по-настоящему добра к бабушке. Теперь бы она вела себя совсем иначе, да поздно

спохватилась! Сотни раз могла бы она порадовать бабушку, — Дитте знала чем, — но тогда была ленивой, негодной девчонкой. Попади она опять к бабушке, она бы уж не забывала оставлять для нее кусочек сахару на вторую чашку кофе, вместо того, чтоб самой съедать его тайком. Не забывала бы и греть для бабушки каждый вечер кирпич и класть его в ногах постели, чтобы у старухи ноги не мерзли. «Опять ты забыла про кирпич, — говорила бабушка чуть не каждый вечер. — У меня ноги застыли. А у тебя, дитятко? Да они же совсем, как ледышки!» И бабушка брала ноги девочки и отогревала их в своих руках, о ее же старых ногах никто не заботился! Дитте просто в отчаяние приходила.

И Дитте казалось, что если она искренно пообещает себе исправиться, стать доброй, то случится так, что она будет опять жить с бабушкой. Ничего такого, однако, не происходило. И вот однажды девочка не вытерпела, кинулась напрямик по полям и лугам в ту местность, где жила бабушка. Сэрине хотела было немедленно вернуть ее обратно, но Ларc Петер отнесся к делу спокойнее.

— Подождем денек, другой, — сказал он. — Она ведь давно не была у старухи.

И он так устроил свои дела, что мог заехать за Дитте лишь через несколько дней, дав ей возможность побыть с бабушкой.

— Заодно непременно привези перину, — напутствовала его жена. — Становится холодно, она пригодится нам укрывать детей.

— Посмотрим, — ответил Ларc Петер.

Когда Сэрине забирала себе что-нибудь в голову, то пилила и пилила мужа так усердно, что большинство мужей вышло бы из терпения. Но Ларc Петер был не из породы Маннов: сыпавшиеся на него женские упреки и брань не могли сломить его; он выслушивал все с добродушной невозмутимостью.

Дитте проснулась от звяканья железа и открыла глаза. На столе тускло горела лампа, а перед печкой стояла на коленках мать и колотила угольными щипцами снизу по конфорке, в которой застрял кофейный котелок. Сэрине была еще не одета, и пламя из печки бросало блики на ее рыжие спутанные волосы и голую шею. Дитте поторопилась закрыть глаза, чтобы мать не заметила, что она проснулась. В комнате было холодно, и в окна глядела ночь.

Громко топоча, вошел отец с фонарем в руках, потушил его и поставил у дверей. Ларc Петер был уже одет, успел наведаться в хлев и задать корм скотине; словом, покончил с утренней своей работой. В комнате запахло горячим кофе. «А-а!» — потянул он носом, садясь за стол. Дитте глядела прямо на него, при нем нечего было опасаться, что мать выгонит ее из теплой постели.

— Ах ты, трясогузка! Проснулась? — сказал он. — Спрячься и поспи еще. Ведь не больше пяти часов. Но, пожалуй, ты не прочь выпить кофейку в постели?

Дитте покосилась на мать, стоявшую спиной к ним, и усердно закивала.

Ларс Петер, отпив половину большой чашки, прибавил в нее сахару и подал девочке.

Сэрине одевалась, стоя у печки.

— Ну, ведите себя хорошо, — сказала она. — Чтобы не было драки! Вон там молоко и мука для блинчиков к обеду. Но яиц не класть!

— Ну, чего там —

одно, два яичка? — попытался задобрить ее муж.

— Хозяйство вести предоставь мне, — ответила Сэрине. — И лучше бы ты встала — пока мы еще не уехали, чтобы сразу взяться за дело.

— Да что же можно сейчас делать? — вмешался Ларc Петер, — пусть дети полежат в постели, пока не рассветет. Птица и скотина накормлены, чего попусту жечь лампу?

Этот последний довод убедил Сэрине.

— Ну, ладно! Будь осторожна с огнем и поэкономнее с сахаром!

И мать с отцом уехали; Ларсу Петеру, как всегда, нужно было на морской берег за рыбой, а по пути он хотел завести Сэрине в город. Она каждый месяц отвозила туда накопленные яйца, масло и закупала там для хозяйства то, чего нельзя было достать у деревенского лавочника. Дитте лежала и прислушивалась к громыханью телеги, пока снова не уснула.

Когда стало рассветать, девочка поднялась и развела огонь в печурке. Дети тоже захотели встать, но она пообещала вместо обычного завтрака — молока с кашей — угостить их в постели кофейком, если они дадут ей сначала прибрать комнату. Она позволила им перебраться в кровать родителей. Они лежали там и нежились, глядя, как Дитте посыпает пол мокрым песком и подметает его. Пятилетний Кристиан, еще картавивший, рассказывал длинную историю про страшного кота, который поел на рынке всех коровушек; двое младших детей навалились на него и жадно глядели ему прямо в рот: они так ясно сидели перед собой все — и кота и коровушек. Маленький Поуль, чтобы ускорить ход событий, совал рассказчику с рот свою пухлую ручонку. Дитте хозяйничала и, улыбаясь снисходительно мудрою улыбкой старшей сестры, прислушивалась к детской болтовне. А подавая им кофе, поглядывала на них с самым таинственным видом. И когда дело дошло до одевания, преподнесла им сюрприз.

— А! Мы наденем сегодня хорошие платья! Ура! — закричал Кристиан и начал скакать в постели. Дитте отшлепала его, — он ведь мог испортить постельное белье!

— Если вы будете умниками и никогда никому ее скажете про это, то мы сегодня прокатимся, — сказала Дитте, помогая им одеваться. Наряды были довольно пестрые, так как Сэрине шила их большею частью из разных лоскутков, выбранных из кучи тряпья, которое скупал Ларc Петер.

— На ярмарку поедем! — догадался Кристиан и опять заскакал.

— Нет, к лесной изгороди, — сказала сестренка, умоляюще охватив шею Дитте своими ручонками, посиневшими от холода и, как всегда грязными, потому что она за все хваталась ими. Леса она никогда не видала, и он давно манил ее.

— Да, туда. Но вы должны быть умниками, потому что это далеко.

— А можно рассказать об этом… киске? — сестренка выразительно глядела на Дитте своими большими глазами.

— Да! И отцу! — подхватил Кристиан.

— Так и быть, но больше никому на свете, — внушительно сказала Дитте. — Помните!

Двоих младших она усадила в ручную тележку, а Кристиан пошел рядом, держась за край. Всюду лежал снег, кусты растопырили ветки, словно белые пушистые кошачьи лапки, и ледок трескался под колесами тележки. Детей занимало решительно все — и черные вороны, и сорока, которая сидела на терновнике и смеялась над ними, и даже иней, вдруг сыпавшийся им на головы.

До изгороди было с полмили, но Дитте, привычная к большим расстояниям, не считала, что это далеко. Она заставляла бежать около тележки то Кристиана, то сестренку попеременно. Поуль тоже просился побегать по снегу, но пришлось ему быть умником — остаться в тележке.