Дискрет
Шрифт:
Ну вот, так и есть! Конечно же, нет там никакой крови, мне просто показалось по примитивной аналогии.
Я открыл глаза.
Крови не было.
Но я всё равно отчётливо видел следы чужой боли и смерти на его руках. Пять чётких линий.
Три из них были более тусклыми, окончательными. А две — мерцали неровно и слегка дёргались.
Значит, сын профа тоже жив. Об этом спорили — он ведь старше был и уже не носил детской следилки, и правильно, я свою начал срывать сразу, как в школу пошёл, не фиг позориться…
Бред…
Я сам-то себе не верю, так кто мне поверит?
И никакой помощи. Мне
А этот подонок договорится с капитаном. И улетит. На нашем корабле. Может быть, даже в моей каюте поселится. У них почти нет своих кораблей, а рейсовые заходят редко, вот он и договаривается сейчас. Долететь до какого-нибудь густонаселённого мира, а там и до столицы. Вроде как лично сообщить и поднять тревогу. А на деле — просто затеряться. Ищи его потом.
И никто не поможет бедной дурочке, чей сигнал потихоньку наливается оранжевым.
Нет уж!
Пусть это бред, но я же вижу. И, значит, оно есть. И, кстати, вижу отчётливо и устойчиво, а бред не может быть устойчивым, ведь правда же?
И тут…
Я даже дышать перестал, влипнув в переборку.
Эджен!
Он о чём-то говорил с этим, у которого руки. И он, ну этот, который, слегка сократил дистанцию. Непроизвольно, во время разговора. А Эджен точно так же непроизвольно отодвинулся. Да ещё и слегка поморщился при этом — атавист не заметил бы под дежурной улыбкой, но я-то не атавист! Я и через переборку увидел! И между ними снова метра полтора. А у Эджена дистанция комфорта не больше локтя. Значит, он тоже что-то чувствует — не так остро и отчётливо, как я, но всё же чувствует! Потому и отодвигается.
А капитан — нет. Меня-то он давно заметил, поглядывает недоуменно, хмурится. Он сидит совсем рядом с этим, у которого руки… и ничего. Не отодвигается и не морщится. Вернее, морщится слегка — но только по моему поводу.
Почему он не видит?
Нет, неправильно поставлен вопрос — почему вижу я?
Какое такое преимущество может быть у меня и совсем чуть-чуть у Эджена — и совершенно отсутствовать у нашего славного кэпа? Чего такого во мне особенного, кроме мерзких прыщей и не менее мерзких гормонов?
Стоп.
А почему, собственно — кроме?
Что делают гормоны, кроме прыщей? Обостряют реакции. А что такое реакция?..
Ну да.
Ха!
Значит, вовсе не бред! Значит, и от них бывает польза. А кэп — ну что кэп, он просто старик, потому и не видит уже ничего. Нету у него уже никаких гормонов!
И не мешают они соображалке нисколько, вот я же понял всё! И справедливость восторжествует, и никуда не сумеет удрать этот, у которого руки по локоть. Потому что вот я сейчас отлипну от переборки и войду в кают-компанию, гордый, как Капитан Легенда, и пальцем ткну в негодяя, и добьюсь…
Я отлип от переборки и пошёл. По коридору. Очень неприятное ощущение, когда кровь приливает к ушам. Они начинают гореть.
Добьюсь. Ага. Это я-то?
Я, который и так уже политкорами на клавишу взят за грубое и предвзятое отношение к представителям атавистических меньшинств? Лишней галочки я себе добьюсь, это к аналитикам не ходить. А чего другого — навряд ли.
Но самый ужас не в этом — самый ужас, что не поверят, а потому и проверять не станут. Зачем?
Вот так и получилось, что оказался я перед этой самой дверью. Последнее место, где бы я хотел оказаться, будь у меня выбор. Но выбора не было, потому что глупая девчонка меньше суток назад прикрепила свой дурацкий призыв о помощи ещё не отрезанными пальцами, и человек за этой дверью — наша с нею единственная надежда. Ему поверят. Именно ему и именно здесь поверят на все сто — если, конечно, сначала он поверит мне.
Я вздохнул.
Смотрел я в пол. Просто из вежливости. Подглядывать за тем, кто не может тебя видеть, как-то нехорошо. А человек за этой дверью видеть меня сквозь неё не может, потому что он — атавист. Наш корабельный атавист, взятый капитаном в качестве талисмана. Мода такая у капитанов пошла после аварии на «Мари-Те», но речь сейчас не о ней.
И вот его-то мне и предстояло убедить. Убедить слепого в том, что я один вижу то, чего не видят остальные. Ага. Да к тому же после тех гадостей, что я ему в запале наговорил при нашей последней ссоре. Кстати, третью галку я как раз за эту самую ссору и заработал, слишком уж тогда кричал громко и неполиткоректно, даже на афро-ящик записалось.
Извиниться.
Объяснить, что я дурак. Что я совсем так не думал, что я вообще не думал, не умею я думать, потому что дурак. На гормоны сослаться. Вот! Всё равно про них объяснять придётся, вот всё на них и валить. Ну, хочет если — пусть тоже обзовёт меня. К примеру, молокососом. По уложению это почти приравнивается, я проверял. И слово мерзкое, аж передёргивает, как представишь… но пусть обзовёт хоть десять раз, мне не жалко! Лишь бы поверил…
Дверь распахнулась в тот момент, когда я начал опускать руку, так и не постучавшись. Четвёртый раз уже, кстати, не постучавшись.
Он стоял на пороге, уставив на меня свои жуткие белёсые глаза и улыбаясь.
— Привет! А я думаю — кто это там сопит и топчется? Да не стой ты, как приколоченный. Зря, конечно, что без пива, но всё равно заходи.
Извиниться я тоже не успел. И понял, что если хочу успеть хотя бы что-то — извиняться не стоит и начинать, надо сразу о главном. О девочке, которая умрёт, если ей не помочь.
Ну, я и сказал. А потом, чтобы не быть голословным, просто врубил комм и отыскал ту кримформашку с грудастой репортёршей — конечно, включив адаптированный для атавистов вариант трансляции, я же не маленький.
Каким-то краем сознания мне было интересно — произведет ли на него репортёрша такое же сногсшибательное впечатление. Но ничего особенного не уловил — у него даже пульс не ускорился. А потом, на самом трогательном моменте реконструкта, когда у меня даже горло перехватывало несмотря на то, что виделне впервые — он только поморщился и процедил сквозь зубы: