Дикое поле
Шрифт:
Нет, все это бред! Прочь, проклятые духи, прочь! За окнами уже видна алая полоска вечерней зари, и пора узнать, не пришел ли толстый Джафар. Сделал этот бездельник что-нибудь или опять захочет заставить хозяина работать за него?
— Эй, кто там? — Фасих хлопнул в ладоши, вызывая слуг. Однако, к его удивлению, в комнату вошел не слуга, а Гуссейн-паша в сопровождении вооруженных янычар.
«Наверное, я все еще сплю!» — подумал евнух и протер глаза. Но паша и янычары не исчезли. Тогда он ущипнул себя заруку и чуть не вскрикнул от боли. А Гуссейн, трижды проклятый Гуссейн, зло рассмеялся ему прямо в лицо:
— Что, Керболай?
— Боро! Пошел! — не помня себя, по-персидски крикнул Фасих.
Паша захохотал еще громче.
— Собака! Ты забыл старую пословицу: два плясуна на одном канате не танцуют? Думал, никто не узнает о твоих кознях, никто не проведает, что ты подделал фирман нашего великого и всемилостивейшего падишаха, повелителя мира?
— Ложь! — Евнух вскочил и пошел на Гуссейна, истерично крича и брызгая слюной. — Все ложь, ложь! Еще сегодня палачи вырвут твой поганый язык, сын оспы! Кто тебя впустил в мой дом? Вон отсюда!
— Молчи, — презрительно бросил паша и щелкнул пальцами. Один из янычар подал ему большое медное блюдо, покрытое платком, но Гуссейн не принял его, а дал знак сдернуть платок.
Фасих отшатнулся. На блюде лежала голова Джафара. Синий язык высунулся изо рта, словно поддразнивая бывшего хозяина.
— Смотри! — Гуссейн вновь щелкнул пальцами, и другой янычар подал ему второй поднос, покрытый платком. Паша сам скинул платок, и евнух увидел на блюде серебряный футляр, а рядом изготовленный по его приказу фирман с поддельной тогрой султана Ибрагима.
— Ты, презренный исмаилит [36] , присвоивший имя Фасих-бея, замысливший измену и подделавший фирман владыки мира, заслужил смерть!
Из-за спины паши неслышно вышел палач султана Махмед. Длиннорукий, похожий на уродливую лысую обезьяну, он держал раскрытый мешок, полный крупной соли.
— Нет!
Евнух отпрыгнул назад и зажмурил глаза. Рушилось все, о чем он мечтал долгими бессонными ночами, рушилась любовно построенная им лестница, ведущая к сияющему трону, и под ее обломками должен найти смерть он, принявший множество лет назад имя Фасих-бея? Ему ли не знать, что означает мешок с солью в руках лысого дурбаши Махмеда?!
36
Исмаилиты — шиитская секта, зародившаяся в Персии
— Это все он, он! — Евнух показал на блюдо с головой
Джафара. — Он!
— Боишься? — Гуссейн презрительно скривил губы. — Даже перед лицом смерти юлишь и изворачиваешься? Да, мы нашли Джафара уже мертвым, но тебя мы нашли еще живым! Чего ты ждешь, Махмед?
В наступившей вдруг тишине стало слышно, как палач забормотал слова джинази — заупокойной мусульманской молитвы. И евнух разом ослаб.
Махмед приблизился и схватил его за ухо. Наклонил над мешком с солью. В руке палача появился острый кривой нож, и паша брезгливо отвернулся, не желая смотреть, как отделят от тела голову его врага, чтобы положить ее на широкое медное блюдо и показать султану Ибрагиму…
Вместо эпилога
Головин никому не позволил прочитать фирман. Он лишь шепнул несколько слов Куприяну, а тот передал их посланцу Бажена Сухоборца, поджидавшему их на пристани около готовой
В тесную каюту, где сидели Тимофей и Куприян, спустился Богумир, а следом за ним — Сарват и Жозеф, державший за руку Злату. Анастасия, измученная всем тем, что случилось за долгий день, задремала на рундуке, покрытом старым ковром.
— Мы помогли вам, — сказал болгарин, — а теперь просим вашей помощи.
— Что случилось? — встревожился Головин, но Богумир успокаивающе улыбнулся:
— Ничего. Вы возвращаетесь на родину? Я тоже хочу вернуться домой. Ты видел наши горы? Они ждут меня, мой народ стонет под игом!
— Хочешь высадиться в Болгарии? — Куприян задумчиво покрутил седеющий ус.
— Да, — твердо ответил Богумир.
— Я иду с ним, — прогудел Сарват.
— А ты? — Тимофей поглядел на Жозефа.
— Я? — Француз хитро прищурился. — Мне понравилась Болгария, но теперь я не прочь увидеть загадочную Московию.
Анастасия проснулась и села, прислушиваясь к разговорам мужчин. Потом встала, обняла Злату и спросила:
— Мы скоро расстанемся?
— Не знаю. — Девушка залилась румянцем. — Мне… тоже хотелось бы повидать Москву.
Богумир обернулся к сестре с грустной улыбкой, а Куприян весело захохотал:
— Видать, придется пить сразу на двух свадьбах?.. Темной ночью фелюга подошла к берегам Болгарии. Обняв
на прощание Богумира и Сарвата, Тимофей шепнул:
— Кланяйтесь баю Славчо и разыщите пана Яцека. Надеюсь, он уже поправляется.
— Прощай, брат! Мы всегда будем с надеждой смотреть на северо-восток! Будь счастлива, сестра! Береги ее, Жозеф.
Болгарин и албанец спрыгнули за борт, подняли над головой оружие и по пояс в воде побрели к берегу.
Через несколько месяцев султан Ибрагим уже посылал своим наместникам гневные указы, требуя немедленно уничтожить дерзкие юнацкие дружины Богумира и Сарвата…
Узнав о намерении турок отбить у казаков Азов, войсковые атаманы начали укреплять оборону крепости, в которой остались Куприян и Спиридон. Правда, грек недолго пробыл в Азове: он получил тайное поручение и опять отправился во владение турок. След его потерялся во времени…
В Москве Тимофей Головин сразу пошел к Бухвостову. Тот ласково принял отважного казака и не теряя времени поспешил к государю с важными вестями: султан Ибрагим не решился начать большую войну с Россией, но собирает огромное войско, чтобы отвоевать Азов. Царь тоже не решился принять крепость под свою руку, опасаясь, что у державы не хватит сил вести новую кровопролитную войну за выходы к теплым морям.
В Москве же Тимофей скромно обвенчался с Анастасией. Никита Авдеевич щедро наградил его за службу и отпустил с молодой женой на Дон. Бывшая рабыня оказалась хорошей женой и хозяйкой: она не скупилась для мужа на сыновей и дочерей, оберегая детей и курень во время многих походов, в которых участвовал Тимофей. От них и пошли казачьи роды Головиных и Головниных. Их дети, внуки и правнуки стойко сражались в полках Всевеликого Войска Донского, ибо не было с той поры ни одной войны, где рядом с русским солдатом не бился бы донской казак, добывая славу грозным боевым знаменам России. И потомки, в чьих жилах текла горячая кровь отважного разведчика, не уронили чести предка. Это и о них сказал поэт: