Шрифт:
Глава 1
Виктор молчал. Не смог выдать ответ сразу.
Я наблюдал за ним и даже без Круга Тишины прекрасно видел, как внутри охотника кружились мысли. Ему приходилось принимать тяжёлое решение. В таких ситуациях у него обычно всё на лице написано.
Желваки на скулах, взгляд, упёртый в одну точку. Пальцы сначала медленно сжимаются в кулак, потом разжимаются — и так по кругу. Я дал ему непростой выбор. Но уверен, что он примет правильное решение.
Со стороны могло показаться, что я и в самом деле передал ему право решать. Теперь кажется, будто жизнь
На деле всё обстояло иначе.
Санаторий мой. Исток мой. Земля моя. Кого пускать к источнику, а кого нет, решаю только я и никто другой. Если бы я захотел, то вылечил бы Северского, не спрашивая ничьего мнения. Или отказал бы ему и тоже никого бы не спросил.
Но я намеренно отдал слово Виктору. И дело вовсе не в том, что мне хотелось снять с себя ответственность. Причина иная.
Между этими двумя висит конфликт длиной в тринадцать лет, и закрыть его может только сам Виктор. Я здесь играю совершенно другую роль.
В прошлой жизни я усвоил простую вещь: некоторые конфликты нельзя разрулить сверху, отдав один безоговорочный приказ. Стороны должны договориться сами, иначе проблема всплывёт снова через год, через два, в самый неподходящий момент.
Я просто создал условия. Привёз сюда Виктора. Привёз штырь. Заставил Северского полностью выговориться. А теперь отдал последний ход тому, кто имел на него полное право.
Виктор поднял голову, выдохнул, а затем решительно заявил:
— Пусть лечится, Всеволод. Заберём его в санаторий.
Северский вздрогнул, его голова ненадолго оторвалась от подушки. Он явно не мог поверить услышанному.
— Витька…
— Помолчи, — оборвал его Виктор, не повышая голоса. — Я не ради тебя это говорю.
Он встал со стула. Прошёлся вдоль кровати до окна и обратно.
— Я тринадцать лет тебя ненавидел, — произнёс он. — Просыпался с этой ненавистью, засыпал с ней. Она меня держала на плаву, когда жрать было нечего. И знаешь, к чему я пришёл?
Северский молчал, глядя на сына снизу вверх.
— Я стал на тебя похож, — продолжил Виктор. — Ты сам сказал. Та же злоба, та же кровь. Я выслеживал тварей в аномалии и получал от этого удовольствие. Не от того, что спасал людей. Мне просто нравилось убивать этих монстров. А это — твоя черта. Злоба в чистом виде.
Я стоял у стены и не вмешивался. Сейчас любая моя реплика была бы лишней. Человек проговаривал вслух то, что не решался сказать даже самому себе, и моя задача сводилась к одному: не мешать.
— Если я скажу «пусть подыхает», — Виктор остановился у изножья кровати, — значит, ты победил. Значит, я и в самом деле — молодая версия тебя. А я не хочу быть тобой. Поэтому будешь жить. Как доказательство того, что я принял правильное решение, потушил этот чёртов конфликт и выбрал собственный путь. Таково моё решение.
В комнате повисла тишина, которую нарушал только ветер за окном.
Я мысленно поставил галочку. Решение принято, и принято правильно. Не из жалости, которая выгорает за неделю, а из принципа, который Виктор будет держать всю жизнь. Такие решения обычно не отменяются. Вернуться к изначальной точке и ошибочному мышлению Виктор уже не сможет. Только что он создал самый надёжный фундамент
Хотя… Была и другая причина такого решения. Виктор об этом промолчал, но я чётко видел, как мыслит мой телохранитель. Показания Северского нужны мне для суда против Озёрова. Виктор это понимал. И делая выбор в пользу отца, он одновременно решал и мою проблему. Помогал нашей команде. Охотник никогда не признался бы, что думает о таких вещах в столь напряжённый для него момент. Но я-то вижу! Расчёт в его словах был. Просто он удачно совпал с принципом.
Лучшая сделка та, где интересы сторон сходятся сами собой.
Северский закрыл глаза. Грудь его поднималась и опускалась тяжело, с хрипом.
— Спасибо, — выдохнул он.
— Не меня нужно благодарить, — отрезал Виктор. — А его, — он кивнул в мою сторону. — Санаторий принадлежит господину Дубровскому. И последнее слово всегда будет за ним. Я лишь поделился своим мнением — вот и всё.
Прозвучало грубовато, но по сути своей верно. Я мысленно усмехнулся. Охотник раскусил мою игру, по крайней мере отчасти. Понял, что решение в любом случае принимать буду я, и не стал делать вид, будто решает судьбы. Это мне в нём и нравилось. Никакого позёрства.
— Тогда спасибо вам, господин Дубровский, — Северский с усилием повернул голову ко мне. — Я благодарен вам обоим. За то, что Пашку смогли спасти. За то, что приехали. Я ведь думал, что сдохну тут один и никто даже не плюнет на могилу.
— Благодарить будете, когда встанете на ноги, — сдержанно ответил я. — Дорога вам предстоит тяжёлая, а состояние у вас, прямо скажем, слабо подходит для путешествий.
Северский помолчал. Потом снова заговорил, и голос его неожиданно окреп.
— Витька, — сказал он. — Я тут лежу и думаю. Наследников у меня нет. Имение пустует. А ты… ты моей крови. Если я тебя признаю официально, заверю у нотариуса, всё это, — он слабо повёл рукой, обводя комнату, дом и свои земли, — отойдёт тебе. По закону. Никто не посмеет оспорить моё решение.
Виктор отшатнулся, будто на него змею ядовитую кинули.
— Не нужно мне твоё имение, — бросил он. — И фамилия твоя не нужна. Я тринадцать лет прожил без неё и дальше проживу.
— Я не про имение, — возразил Северский. — Я про то, что ты мой сын. И всегда им был. Даже когда я это отрицал. Мы можем это узаконить.
— Поздно спохватился, — хмыкнул Виктор.
Вот тут я решил вмешаться. Виктор рубил сплеча, на эмоциях, а такие решения принимать на эмоциях ни в коем случае нельзя. Это я знал твёрдо. Отказаться от наследства целого дворянского рода в запале обиды легко. Но потом братья Сокольниковы могут об этом пожалеть.
— Виктор, — твёрдо произнёс я. — Не торопись с ответом. У тебя есть время обдумать это решение.
Он обернулся ко мне.
— Признание в дворянский род это не только фамилия и старое имение, — продолжил я. — Это статус. Земля. Голос в губернских делах. Бастард барона и признанный наследник дворянина имеют совершенно разный вес, в том числе и в графском совете. Не принимай решение сейчас. Обратной дороги уже не будет.
Виктор нахмурился. Ему мои слова явно не пришлись по духу, но он всё же решил прислушаться. В отличие от многих, он умел слушать, даже когда был зол.