Дикари
Шрифт:
– Привет, грек! – сказал Сулла.
– Привет, крестьянин!
Именно так и выглядел бывший офицер-легионер после тяжелого рабочего дня, в своей домотканой одежде, напоминавшей одежду его рабов.
– Ты тоже едешь во Вьенну? – продолжал грек. – Отдай свою лошадь моим людям и садись ко мне: сыграем с тобой партию в кости.
Сулла выдавил из себя подобие улыбки и еле заметно покачал головой.
– Нет, – сказал он. – Мне недалеко ехать, и боюсь проиграть тебе. Да и надо мне закончить жатву.
У торговца живот затрясся от смеха.
– Случается,
– Ты можешь заработать деньги другим способом, – продолжил галл. – Я перекуплю у тебя одну из девушек, которых тебе только что продал Патрокл.
– Смотри-ка! – бросил осторожный грек. – Почему же ты не приехал купить ее раньше меня – ты же местный?
– Я был занят в поле. Ведь мы работаем целый день. А не время от времени, как торговцы скотом или рабами...
– Ого! – изумился грек. – Вот как! Вы, мужики, все одинаковы! Вы считаете, что только вам одним тяжело зарабатывать на жизнь... Посмотри! Солнце садится, все крестьяне вернулись к себе домой и собираются ложиться спать со своими женами или женами своих рабов. А я? Я работаю, и мой секретарь готов в любую минуту взять стиль[8], чтобы составить акт о продаже. Прежде всего скажи, о какой девушке идет речь? О крупной блондинке? Эта бретонка знает, как принять роды у коровы и как ухаживать за больными кобылами. Я тебя предупреждаю, что она дорого стоит. У меня есть на нее покупатель за Лугдунумом. Там в имении одних коров только две тысячи и выращивают самых красивых лошадей этой области Галлии. У Сервия Акризия, знаешь его?
– Знаю, – сказал Сулла. – Но не она меня интересует. За своими животными я ухаживаю сам.
– Я так и подумал, – сказал грек, бросив иронический взгляд на одежду галла и его грубые кожаные сандалии на ногах, свисавших по бокам гельветской лошади.
– Та девушка ничего не умеет делать. Это всего лишь четырнадцатилетняя малышка, которая занимается птицей и овцами.
– А! – воскликнул толстый торговец. – Брюнетка с красивыми волосами?
– Да, да, – согласился Сулла.
Грек, конечно, запросит непомерную цену, но, судя по тому, как начался разговор, иного быть и не могло. Сулла видел, что грек раздумывает, подсчитывая, на сколько можно обобрать простака, который вот так бросается прямо в пасть волку.
– Какая досада, – бросил он наконец. – Она не продается.
– Действительно досадно, – сказал Сулла не сразу, затягивая паузу: в тишине слышались лишь топот копыт и скрип колес повозки.
Толстяк поднимал планку до самой высокой отметки, намереваясь хорошенько почистить клиента.
Он посмотрел на Суллу насмешливо и спросил с любопытством:
– А она нравится тебе, эта малышка?
– Я же сказал, что хочу ее перекупить.
– Ты не ответил на мой вопрос, – заметил Мемнон. – Я хочу спросить: она нужна тебе, чтобы ухаживать за птицей, или для других вещей, скажем более личных?.. – И он засмеялся в конце фразы. Потом продолжил, потому что галл ничего не ответил: – У тебя есть вкус. Представь себе, что у меня возникли те же идеи. Ты знаешь толк в земле, в кормах, может быть, еще в животных,
Сулла продолжал ехать рядом с повозкой, ничего не отвечая, потом он внезапно сказал:
– Ты ошибаешься. Я не думал об этом. Но теперь мне понятно, в чем заключен твой интерес, и ты имеешь право защищать его, как считаешь нужным... А сколько будет стоить малышка, когда станет такой, как ты мечтаешь?
– В Риме, если ее с умом продать сводне в возрасте семнадцати лет, – десять тысяч сестерциев. Может быть, пятнадцать, если приглянется какому-нибудь шестидесятилетнему толстосуму. Многие в этом возрасте нуждаются в молоденьких, способных разбудить в них то, что ослабевает с возрастом...
Мемнон захохотал, откинувшись на кожаные подушки. Сулла дал ему время посмеяться, а потом прервал:
– Согласен на десять тысяч.
Он произнес это бесстрастным тоном, в глубине души называя себя глупцом. Десять тысяч сестерциев за эту маленькую дурочку! Снова к нему пришло ощущение того, что ему надоела жизнь зажиточного земледельца и что он был готов выкинуть невесть что, лишь бы развеять свою тоску.
Мемнон больше не смеялся. Он остановил на галле изумленный взгляд.
– Это несерьезно, – бросил он.
– Совершенно верно, – иронически согласился Сулла. – Но что сказано, то сказано.
Мемнон недовольно пожал плечами:
– Ничего не было сказано! Я сказал тебе вначале только то, что не хочу ее продавать. Я хочу оставить малышку для себя, если уж хочешь знать все. Этой ночью, когда я приеду к себе во Вьенну, я прикажу ее хорошенько отмыть, чтобы отбить куриный и овечий запахи, и тогда я займусь ею... – Он подождал некоторое время, потом перешел на деловой тон, на этот раз без всяких шуток: – Только не она. Если ты хочешь другую девушку, скажи мне какую, и я назначу умеренную цену.
– Спасибо, – сказал Сулла. – Но меня интересует именно она.
Они продолжали двигаться рядом. Грек первым нарушил молчание.
– Послушай! – сказал он. – Если малышка задела тебя за живое, то могу кое-что предложить. Я велю остановить повозку и выйду из нее; ее к тебе приведут, вы подниметесь внутрь. А ты дашь мне тысячу сестерциев и лишишь ее девственности. Я оставлю тебя с ней на полчаса. Так ты получишь все, чего хотел, и не будешь ни о чем жалеть. Что до меня, то этот момент мне неинтересен. Предпочитаю, чтобы кто-нибудь другой потрудился до меня, я люблю ходить по проторенной дорожке. Честное предложение, не так ли? Если у тебя нет с собой денег – не важно. Ты подпишешь мне дощечку. У тебя конечно же есть банкир во Вьенне, как у всех в этой дыре? Скажи, ты согласен, крестьянин? – игриво заключил он.